Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс

— Мать не даст, поднимет шум. Они этого боятся. А вот позже могут.

Мы вошли в дом.

Сразу ударило теплом, запахом печной золы, картошки и кислой капусты. После мороза это тепло почти оглушало, даже в ушах зашумело. Матушка, увидев нас, поспешно поднялась от стола, где перебирала сушёные яблоки.

— Господи, да на вас лица нет, — сказала она, глядя прежде всего на меня. — Совсем закоченели. Садитесь скорее.

Она тут же стала выставлять на стол чугунок с картофелем, квашеную капусту, солёные грибы. Всё это делала быстро, привычно, но при этом всё время косилась на наши лица — видно было, что ей не терпится узнать, что мы принесли с собой, кроме мороза.

Отец Павел уже сидел у стены под образами. Очки съехали на кончик носа, в руках раскрытая книга, но он не читал, а смотрел на нас настороженно хмурясь.

— Ну что? — спросил он, не поднимая голоса.

Матвей Сергеевич снял шинель, аккуратно повесил её на спинку стула и только после этого сказал:

— Всех нашли.

Матушка замерла с ложкой в руке.

— И семую? — переспросила она тихо, перекрестившись.

Карпов сел ближе к столу, потёр ладони.

— И её тоже. Только седьмой она так и не стала.

Я опустилась на лавку у печи. От её жара кружилась голова.

Матушка поставила передо мной кружку с горячим отваром.

— Пейте.

Я взяла кружку двумя руками, чувствуя, как пальцы понемногу отходят и начинают болеть ещё сильнее.

— А кто седьмая? — спросил отец Павел.

Матвей Сергеевич посмотрел на меня, кивнул.

Я медленно поставила кружку.

— Дочь вдовы, — сказала я. — Девушка от них сбежала, но они надеются её вернуть в дело.

Матушка перекрестилась снова, быстро, почти машинально.

— Господи, спаси и сохрани…

Отец Павел снял очки.

— И что дальше?

— Дальше мы до ночи сидим тихо, — сказал Матвей. — Никаких лишних движений.

Карпов нахмурился.

— А коли не успеем?

— Идти нужно к полуночи, — упрямо ответил Матвей.

Матушка поставила на стол ещё хлеб.

— Ешьте хоть, — сказала она почти сердито.

Но никто сразу не притронулся к еде.

За окном уже совсем стемнело. В стекле отражался огонь лампы, и мне всё казалось, что за этим отражением кто-то стоит на улице и смотрит в дом.

В печи осыпался уголёк.

Этот звук в наступившей тишине прозвучал особенно отчётливо.

— Она ждёт их сегодня ночью, — тихо произнесла я, глядя в темноту за окном, — вдова ждёт.

Матвей Сергеевич медленно положил карандаш, с которым сидел над картой, прочерчивая пунктирные дорожки к дому вдовы, что-то рассчитывая.

— Значит, — сказал он, — мы будем ждать вместе с ней.

Матушка убрала со стола почти нетронутую еду, поправила занавеску у окна и всё время, пока двигалась по кухне, негромко шептала молитву. Иногда слова обрывались, и тогда слышно было только, как она вздыхает.

Отец Павел ушёл в соседнюю комнату, но дверь оставил приоткрытой. Свет от лампы ложился на пол длинной полосой.

Карпов ходил от печи к двери и обратно, будто не мог найти себе места.

Половицы под ним поскрипывали через равные промежутки, и скоро я начала угадывать, где именно сейчас будет следующий шаг.

Я сидела у печи, поджав ноги, и наконец почувствовала, что тепло дошло до спины. Но внутри всё равно оставался тот неприятный холод, который не имел отношения к морозу.

Матвей Сергеевич первым нарушил молчание.

— Если они начали круг, — сказал он, не поднимая головы, — значит, бросать не станут. Времени у них мало.

Я посмотрела на него.

— Почему мало?

Он провёл пальцем по краю карты, будто искал там ответ.

— Потому что такие вещи не делают когда придётся. Есть срок, к которому они привязаны. День, ночь, церковная дата, луна — что угодно. Но если начали, значит, рассчитывали закончить сейчас.

Карпов сел наконец напротив.

— А если уже поняли, что девчонка спрятана?

Я не удержалась:

— Поняли.

Оба посмотрели на меня.

Я медленно выдохнула.

— Тут и дураку понятно будет.

Матвей Сергеевич чуть сузил глаза.

— Пожалуй соглашусь. Баба сидела дома, подводу не искала, никто в деревне ничего не знает — кто ей поверит. Только тот, кому дела нет.

Он повернулся ко мне.

— Как вы, Ксения Дмитриевна? Вам, в сущности, не обязательно идти — свою работу вы сделали уже.

Смогу ли я снова войти туда, где под полом сидит чужой страх, а над домом уже собирается то, что мы ещё даже не видели.

Я ответила не сразу, хотя ответ для меня был очевиден.

За окном поднялся ветер, бросил в стекло сухим снегом.

— Смогу, — сказала я.

Карпов потянулся за шинелью.

— Тогда лучше до полуночи. Пока деревня не уснула совсем.

Матвей мотнул головой.

— Нет. Позже.

— Почему?

— Потому что если придут, придут тогда, когда будут уверены, что все спят.

Он говорил спокойно, как всегда, но я уже знала этот его тон: решение принято.

Матушка сняла со спинки стула старую шерстяную шаль и молча подала мне.

— Возьмите, — сказала она. — Ночью мороз ещё крепче будет.

Я взяла шаль. Она пахла дымом, сушёной мятой и домом.

Почему-то именно от этого запаха мне вдруг стало тревожнее, чем от всех разговоров за вечер.

А впереди была ночь, в которой шесть женщин, возможно, уже знали, что мы им мешаем.

К полуночи дом совсем притих.

Лампу на столе Матвей велел притушить, и теперь в избе держался мягкий жёлтый полумрак: огонь едва дышал под стеклом, а по стенам шевелились длинные тени от печи и от людей.

Матушка сидела у самого образа, шептала что-то беззвучно и вздыхала неслышно, будто боялась лишним звуком нарушить тишину.

Через некоторое время отец Павел перекрестил нас, благословил и снова ушёл в соседнюю комнату, где вскоре послышалось его ровное молитвенное чтение.

Я несколько раз подходила к окну. На улице было почти ничего не видно: только белёсые пятна снега и тёмные силуэты плетней. Мороз к ночи стал резче — стекло затянуло узором.

— Пора, — сказал наконец Матвей.

Карпов уже стоял в шинели, застёгивая воротник.

Матушка поднялась резко вздохнув.

— Крест с собой возьмите. Он… особенный. — она протянула Матвею старинное распятие. Вроде бы серебряное.

Матвей коротко поблагодарил, взял со стола фонарь, но тут же погасил его.

— А, нет. Свет только если понадобится.

Мы вышли.

Снаружи мороз ударил сразу в лицо — остро, сухо, будто воздух стал стеклянным. Дыхание перехватило, ресницы как будто покрылись инеем.

За домом снег лежал нетронутый. Мы шли один за другим, обходя сарай, потом огород, где из сугробов торчали чёрные колья.

Ночь была удивительно светлая: