Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс

Я старалась ступать след в след за Матвеем. Карпов шёл последним, иногда оборачивался назад.

Когда мы дошли до двора вдовы, у меня снова появилось то ощущение — не страх даже, а будто воздух перед домом стал чуть плотнее, холоднее, чем вокруг.

Калитку Матвей открыл осторожно, придерживая рукой, чтобы не скрипнула.

Во дворе было тихо.

Ни света в окнах, ни движения.

Только дым из трубы шёл тонкой струёй вверх, прямо в неподвижное звёздное небо.

— Она ждёт, — шепнула я.

Матвей Сергеевич бросил на меня быстрый взгляд.

Дверь открылась почти сразу, как только он постучал.

Словно вдова стояла за ней всё это время. Она действительно ждала.

— Я вас увидела, когда к дому подходили. Помогите нам!

Мы, торопясь, вошли в избу и захлопнули за собой дверь.

Женщина вдруг резко повернулась ко мне.

— Она не хотела… — сказала шёпотом, так быстро, будто слова сами вырвались. — Не хотела она…

Матвей сразу поднял голову.

— Кто?

Вдова опустила глаза.

— Дочка моя…

Я сделала шаг ближе.

— Расскажите.

Она судорожно сглотнула.

Свеча дрогнула, отбрасывая на стену длинную тень её головы.

— Сначала всё просто было… гадали, пели, веночки плели… потом и по вечерам… Марфа их к себе звала… Дочка весёлая приходила, а я и радая была, дура старая.

Её голос стал ещё тише.

— А потом прибежала ночью. Босая по снегу. В рубахе одной. Исцарапанная вся, как будто кошки драли — страх Божий.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Что сказала? — спросил Матвей.

Женщина закрыла глаза.

— Что грех на ней… что велели стоять… кругом… что молитву читать нельзя… А потом Агафья стала слова наоборот говорить и крест вверх ногами класть. Дочка испужалась, вскрикнула, говорит, да перекреститься хотела, а Марфа ея за енто по губам наотмашь! Она и побёгла. Я её, дочку мою, исколотила со страху, да и ревела с нею вместе. Они ж не отступят от неё теперича, ведьмы проклятые!

Вдова всхлипнула и уткнулась в платок.

В избе стало тихо, слышно было, как в печи потрескивают дрова.

И в этот самый момент снаружи что-то скрипнуло. Кто-то открыл калитку.

Вдова вся сразу вытянулась, будто в неё вбили тонкий кол.

Руки её, до того стиснутые у груди, опустились и повисли безвольно.

Матвей поднял ладонь, требуя тишины.

Карпов уже стоял у стены возле двери, чуть в стороне, так, чтобы его не было видно, если дверь распахнётся.

Я сама не заметила, как задержала дыхание.

Во дворе хрустнул снег. Один шаг. Пауза. Ещё шаг.

Не торопясь. Не крадучись даже — спокойно.

Потом другой звук — кто-то вошёл следом.

И почти сразу шаги уже с другой стороны двора.

Они пришли все — одна за другой.

Хозяйка побелела так, что даже в темноте стало видно.

Из-под пола не доносилось ни звука, но мне вдруг ясно представилось, как там, в темноте, девушка зажала рот ладонью, чтобы даже дыханием себя не выдать.

У окна мелькнула тень, угадывалось только движение платка.

Потом тихий, почти ласковый голос:

— Феклуша…

Хозяйка вздрогнула всем телом.

Голос повторил, чуть ближе:

— Феклуша, ты не бойся.

Кто-то очень легко постучал в стекло ногтем.

Три коротких касания.

Тук. Тук. Тук. А потом скрип, как будто какой-то знак на стекле чертили.

С другой стороны дома под окном тоже кто-то прошёл. Снег там хрустел уже совсем рядом, под самым венцом стены.

Ещё один голос, старше, с сипотцой:

— Покличь Танюшку.

Фекла закрыла глаза.

Матвей сделал к ней шаг, но она словно не заметила.

— Покличь, Феклуша, — сказал тот же голос уже мягче. — Чего ж ты её прячешь.

Теперь постучали в дверь. Тихо. Костяшками пальцев.

Карпов чуть сдвинулся, перехватывая рукоять револьвера, но пока не вытаскивая.

Снова постучали.

И почти сразу третья женщина подошла к окну, которое было ближе ко мне.

Я увидела сначала тёмный силуэт, потом лицо, которым женщина почти прижалась к стеклу.

Обыкновенное бабье лицо, широкое, платок надвинут на лоб. Если бы встретить её днём у колодца — ничем бы не запомнилась.

Но сейчас глаза у неё были неподвижные. Она смотрела прямо в темноту комнаты, будто точно зная, кто где стоит.

— Фекла, — сказала она. — Не доводи до беды.

Изба будто уменьшилась.

Бревенчатые стены, ещё недавно казавшиеся более-менее надёжной защитой от непрошенных гостей, теперь стали как будто зыбкими.

Фекла вдруг дёрнулась, как будто в спину толкнули — её качнуло к двери.

Я схватила её за рукав и, развернув к себе, покачала головой. Женщина скривилась, будто вот-вот заплачет.

— Они ж не уйдут… — проскулила она тоненько и жалобно.

Снаружи кто-то негромко засмеялся.

Не зло — почти устало.

— Да куда ж нам уходить, Феклуша, — сказала женщина у окна. — Мы ж по-хорошему пришли.

И опять:

— Танюшку покличь.

Под полом что-то брякнуло и покатилось.

Совсем негромко.

Но Фекла услышала. И женщины снаружи, кажется, тоже.

Потому что у двери сразу наступила тишина.

Потом голос у двери произнёс уже совсем другим тоном:

— Здесь она. Открывай, Фекла. А то хуже будет.

Матвей шагнул вперёд в пятно света от окна.

Женщина за стеклом отпрянула на полшага.

— Карпов, будьте готовы в любую секунду, — сказал Вяземский негромко.

— Эх, не подоспели наши, — прошептал Карпов, с сожалением, — ну ничего. По три злыдни на каждого, Матвей Сергеич — одолеем.

Тени во дворе зашевелились.

Одна тень метнулась к калитке, другая — к углу.

Но никто не ушёл со двора. Они только перестроились.

Как стая, которая вдруг увидела перед собой преграду, на дороге к добыче.

Карпов уже встал рядом с дверью открыто.

— Назад от окон, — резко сказал он, — Матвей Сергеич, давай без церемоний ваших — глушить по голове, а после — вязать.

И тогда одна из женщин, та, что стояла дальше всех, наконец вышла вперёд.

Невысокая, сухая, в тёмном платке, закрывавшим половину лица.

Фекла, увидев её, тихо всхлипнула и затряслась в моих руках. Это была не Марфа. Не та, кого в деревне боялись открыто, у кого лечились, на кого думали.

“Это ведь та, с пятном… Тихая. Как её… Старшая дочь Пестовых!”

Она подошла ближе к окну.

И лицо её в свете луны стало видно отчётливо. Почти бесстрастное.

— Ты зря, Фекла, — сказала она. — Совсем зря.

Голос у неё был тихий, но именно от него у меня по спине прошёл холод — от его мертвенно-спокойной уверенности.

Как будто она уже знала исход.

Под полом снова послышалось движение — теперь отчётливее. А