Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс

class="p1">— Осенью это было. Грязь кругом, — сказала она. — После дождя. У колёс всё липло. Лошади парили. Сапоги у всех в глине.

Голос её сначала звучал ровно, почти бесцветно, но постепенно в нём появились живые ноты — не тепла, нет, а памяти.

— Возле рядов тесно было. Ткани вывесили. Платки. Медные крестики. Бублики на нитках. Один мужик гармошку тянул, а рядом бабы спорили из-за цены на соль. Всё шумело, дети смеялись.

Девушка рассказывала так подробно, словно предчувствовала, что воспоминания эти последние, и больше не будет ничего.

Она чуть сильнее сжала кружку.

— Я тогда у зеркального лотка стояла. Где зеркальца продавали. Маленькие. В жестяной оправе. И шептала, как всегда, когда мне зеркальце попадалось. Сама слова придумала и шептала, чтобы дрянь эта у меня с лица сошла и на кого другого перешла.

И тут она всё-таки коснулась пальцами щеки — того самого пятна, будто сама не заметив.

— Шептала вслух, значит, — тихо сказала я.

Она кивнула.

— Так, барышня. Думала: дурость ведь, а всё равно надеялась.

Я очень ясно увидела эту картину: ярмарочный шум, мокрая земля, дешёвое зеркальце, в котором отражается лицо, которое человек привык ненавидеть раньше других.

— И тогда рядом встала она, — сказала Дарья. — та самая.

Матвей слегка подался вперёд:

— Какая она? Подробно опиши.

Дарья нахмурилась, будто пыталась удержать черты.

— Не старая. И не молодая. Такие бывают, что возраст не скажешь. Лицо обычное. Глаза только… спокойные слишком.

— Одежда?

— Тёмная. Платок серый. Баба как баба.

— Что сказала?

Дарья впервые криво усмехнулась.

— Спросила: “Часто в зеркало шепчешь, красавица?”

— Я сперва подумала — насмехается, — продолжала Дарья. — Спросила как её звать. А она спокойно так: “Не имя важно. Зови меня сестрой. И сама сестрой мне будешь. Помогу тебе”.

— Сразу так? — спросил Матвей.

— Нет. Сначала рядом пошла. Будто просто разговаривает. Спросила, где живу, кто дома, давно ли это пятно.

— И ты рассказала?

Она пожала плечом.

— Когда человек говорит будто знает, где больно, язык сам развязывается.

Потом Дарья надолго замолчала.

Слышно было только, как шумит в трубе.

— Она сказала, — продолжила наконец, — что есть вещи сильнее трав, сильнее мазей и дохтуров, сильнее молитв.

— И ты поверила, — сказал Матвей без вопроса.

Дарья подняла глаза.

— А вы бы не поверили, если б вы всю жизнь маялись, а тут вам избавление пообещали?

Ответить было нечего, поскольку в её шкуре нам быть не приходилось.

Дарья отвернулась к окну, где мутный свет делал стекло почти белым.

— Потом она велела привести ещё двух, кому тоже есть чего просить. Потом уже сказала, что семеро нужно в кольцо.

— Кого привела первой? — спросил Матвей.

— Анисью. У той муж пил без памяти.

— Вторую?

— Ефросинью. У ребёнка жар не сходил.

— И дальше?

Дарья смотрела уже куда-то мимо нас.

— Дальше всё будто само пошло. Сначала слова. Потом круги на земле. Потом песни, будто девичьи игры. Потом гадания. Чтобы никто не боялся.

Я почувствовала, как снова стынет затылок.

Вот оно. Умная, тварь. Не с мрака начала.

С обычного. С того, во что легко войти, не заметив порога.

— Остальные понимали во что вляпались? — спросила я.

— Они хотели получить то, что им пообещали от Сестры этой. Как и я. О другом не думали.

— А ты не хотела прекратить это всё… — я подыскала слово, — бесовство?

— Нет, — сказала Дарья тихо. — Пока не стало поздно.

— А когда стало?

Теперь она посмотрела прямо на меня.

И впервые в её лице проступил настоящий страх — уже не ночной, не вчерашний, а новый, как бездна чёрный.

— Когда Танюшка сбежала и скотина вся передохла. И я поняла, что теперь у меня пятно это не только на лице, а и на душе, и на судьбе. Проклятая я теперь.

После этих слов в комнате стало совсем тихо.

Когда она замолчала, всё ещё держа в ладонях давно остывшую кружку, в комнате повисло то особенное молчание, когда каждый понимает: сказано уже главное, а дальше человек либо начнёт повторяться, либо уйдёт в себя окончательно.

Матвей Сергеевич закрыл тетрадь, медленно провёл ладонью по обложке и только потом поднялся.

— Довольно, — сказал он спокойно. — Сейчас большего мы от неё не добьёмся.

Дарья даже не посмотрела, когда к ней подошёл жандарм. Только поставила кружку на стол аккуратно, будто боялась оставить после себя лишний звук.

Матушка перекрестила её вслед, почти незаметно.

За дверью скрипнули половицы, затем всё стихло.

Отец Павел, до того молча стоявший у печи, тихо кашлянул:

— Если дозволите, господа, баб этих лучше по разным дворам держать до отправки. Не рядом. Кто их знает что они удумают…

— Уже распорядились, — ответил Матвей.

Он вышел в сени, и мы следом.

На дворе было светло, но солнца не было — только ровный зимний белёсый день, от которого снег казался серым, а воздух резал лицо холодом.

Во дворе у ворот уже стояли двое жандармов, переговариваясь вполголоса. Один держал лошадь под уздцы, другой поправлял ремень на шинели.

Суриков, подняв воротник, разговаривал с деревенским старостой, показывая рукой в сторону дороги.

— Из уезда должны прислать крытые подводы, — сказал он, заметив нас. — Не меньше четырёх. А лучше пяти. По одной на каждую бабу.

Матвей кивнул.

Оставлять их вместе никто уже не собирался.

Суриков уточнил:

— Я распорядился, чтобы с бортами, крытые рогожей. Чтобы не на виду везти. На каждой — возница и двое с оружием. На остановках не выпускать.

— И по дороге не рядом ставить, — добавил Матвей.

— Само собой.

Я стояла чуть в стороне, и холод снова начинал пробираться под одежду, хотя вроде бы только что была в тепле. После бессонной ночи ноги вдруг сделались ватными, будто снег под сапогами слегка качнулся.

Наверное, это заметил не только Матвей.

Потому что Суриков вдруг посмотрел на меня внимательно, потом перевёл взгляд на Вяземского.

— Матвей Сергеевич… вы бы ехали.

Тот сразу нахмурился.

— Что значит — ехали?

— То и значит. Здесь мы справимся. Подводы дождёмся, конвой распределим, бумаги оформим.

Он говорил спокойно, без нажима, но твёрдо.

— Вы ранены, Карпов вообще еле дышит, а Ксении Дмитриевне сейчас не допросы слушать, а лежать бы дома под тёплым одеялом.

Я хотела возразить, но в этот момент из дома вышел Левицкий, уже в шинели, застёгивая ворот.

Лицо у него было усталое, но привычно собранное.

— Суриков прав, — сказал он, подходя ближе. — Езжайте.

Левицкий кивнул в сторону дома.

— Карпову тоже тянуть тут нельзя. Ему нужен лазарет, и поскорее.

— Ладно. Смотри тут осторожней. Значит, на месте остаются Суриков, и все жандармы, что прибыли. До