Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс

Но дальше произошло то, чего никто не ожидал.

Из темноты сеней, медленно вышла ещё одна женщина, молодая — та самая, из двора Пестовых, старшая дочь, что всё лицо прятала под платком.

Теперь платок сбился.

И пятно на щеке, большое, тёмное, будто ожог, было видно полностью. Я сразу узнала её взгляд — неподвижный, прямой, без страха.

Именно она держалась так, словно происходящее её не ломало, а только раздражало.

— Суриков, вяжите, — тихо сказал Матвей.

Она даже не отвернулась.

Только подбородок подняла чуть выше.

— Руки, — коротко приказал Суриков.

Когда к ней подошли, она ударила одного из солдат так резко, что тот не удержался на ногах. Второго успела царапнуть по лицу ногтями. Лишь втроём её скрутили, и всё равно она продолжала молчать, только дышала часто, зло, будто внутри неё ещё оставалась сила, которую некуда было девать.

— Это она главная, — сказала я, сама не сразу поняв, что говорю вслух. — Не Марфа. Эта.

Матвей Сергеевич быстро посмотрел на меня.

— Уверены?

— Да.

Марфа-травница, которую привели последней, уже со связанными руками, опустив голову, рядом с этой казалась просто старой уставшей женщиной.

А та, с пятном, стояла ровно. Будто даже верёвка ей не мешала.

До рассвета всех пятерых пришлось распределять по разным дворам.

И тут оказалось труднее всего.

Отец Павел, бледный, но собранный, сразу сказал:

— Вместе нельзя их. Не под одной крышей.

— Это мы уже поняли, — отозвался Суриков, вытирая руки снегом.

Доктор зашивал рану Карпова прямо за столом, и тот терпел, стиснув зубы, только один раз глухо выругался.

— По одной их ведите, — сказала я. — Не рядом. И чтоб между ними был человек.

— И без разговоров между собой, — добавил Матвей.

Марфу оставили у старосты. Ещё одну отправили в пустую амбарную пристройку при церкви. Двух — в разные дома, где были сильные мужчины.

Старуху — отдельно, под присмотром двух человек.

А ту, с пятном, привели в дом священника.

Мы хотели, чтобы она была на глазах, под присмотром. Понимая, что даже связанные руки не делали её безопасной. Она шла сама, не сопротивляясь. Села на лавку, как будто пришла в гости.

Верёвка стягивала запястья так туго, что кожа уже потемнела. Я подавила в себе желание чуть ослабить эту верёвку. Да пусть хоть руки отвалятся, её нельзя было жалеть.

На столе коптила лампа. Матушка тихо прибиралась, стараясь не смотреть в сторону пленницы. Та долго молчала.

Потом подняла голову.

Пятно на лице в тусклом свете лампы казалось почти чёрным.

— Что, думаете, я враз такая стала? А вы, барышня, — сказала она негромко, глядя прямо на меня, — пробовали жить в такой шкуре?

Голос оказался неожиданно высокий и нежный.

Я не ответила. Она усмехнулась.

— Когда женихи только к подругам приходят. Когда мать велит лицо закрывать, чтоб людей не пугать. Когда с малолетства слышишь: эта — ладная, эта — белая, а ты — будто чертом помеченная.

Матушка у печи перекрестилась.

Женщина продолжала:

— Когда на тебя смотрят, как на порчу. Когда за столом молчат, если ты вошла. Когда в ярмарочный день чужие дети пальцем тычут.

Она слегка подалась вперёд.

— А потом приходит кто-то и говорит: хочешь, чтоб хоть раз в жизни на тебя посмотрели иначе?

Снаружи за окном скрипнул снег — кто-то проходил мимо дома.

Матвей стоял у двери, молча слушал, с перевязанной головой.

— И вы решили за свою обиду платить чужими жизнями? — спросил он.

Она медленно повернула к нему голову.

— А что мне ещё оставалось, коли своя жизнь не удалась? Смотреть, как другие радуются?

В её голосе впервые мелькнула усталость.

Не раскаяние — именно усталость.

Я смотрела на неё и понимала: вот она — не старая ведьма из страшилок, не сказочная нечисть, а человек, которого сначала годами ломали, а потом научили ломать других.

И от этого становилось только тяжелее.

— Девчонку зачем потащили? Она ведь не понимала ничего. — спросила я.

Она помолчала.

— Потому что круг пустой стоять не должен. Там бы такая сила появилась…

— А если бы замкнули?

— Тогда вы бы сегодня нас не вязали.

И впервые за всё время её голос дрогнул. Совсем чуть-чуть.

Будто она сама только теперь увидела, как близко подошла к краю.

За стеной тихо закашлялся Карпов. Доктор Левицкий что-то сердито ему сказал.

А я вдруг поняла: ночь закончилась, но история эта ещё не отпустила никого из нас. Хотя, в общем, можно было возвращаться домой.

Глава 22

В доме отца Павла было тихо так, что слышно становилось каждое движение: как матушка переставляет чашки и плошки, как в печи оседает полено, как ветер бьёт снегом по окошку.

После ночи мне казалось, будто тело осталось где-то там, в избе вдовы, среди перевёрнутых лавок, крови и крика, а сюда дошла только оболочка — зябкая, ломкая, с тяжёлой головой и чужими руками. Плед, который матушка набросила мне на плечи, почти не грел. Пальцы всё равно были ледяные.

Пестова сидела, скособочившись. Платок съехал на затылок, и пятно на лице было видно полностью — тёмное, неровное, от виска до шеи.

Но сейчас в глаза бросалось не оно. А выражение лица.

Не упрямство уже. Не вчерашняя злость.

Будто внутри всё выгорело, и осталась только пустота.

Матушка поставила перед ней кружку, явно жалеючи несчастливую и неприкаянную душу.

— Возьми, девонька.

Та не сразу поняла, что обращаются к ней.

Потом осторожно взяла обеими руками, словно кружка могла разбиться от слишком сильного прикосновения.

— Горячо, — сказала матушка тихо.

Пестова кивнула и всё равно прижалась губами к краю, будто не чувствуя жара.

Матвей откашлялся.

— Дарья, — сказал он спокойно. — Нам нужно понять, кто вас надоумил и научил.

Она долго смотрела в кружку.

Потом спросила, не поднимая глаз:

— Нас куда-то увезут? Всех? И Татьяну? Не виноватая она…

— Увезут, — ответил Матвей. — Это уже решено. Татьяна останется дома с матерью.

На этих словах Дарья подняла голову, в лице её мелькнуло что-то похожее на облегчение.

Совсем коротко вдохнула, как будто в ледяную воду шагнуть собиралась.

— Тогда скажу. Она на ярмарке меня нашла…

За окном ветер вдруг ударил ставней, и мне отчего-то сразу представилась ярмарка — не потому, что я её видела, а потому, как начала говорить Дарья: с той интонацией, когда человек сам уходит в воспоминание и уже не сидит в тёплой комнате, а снова стоит там, где всё началось.