Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

сундук, хоть Тамару Петровну, если согласится. Мне все равно. Я не покупал себе тело, Анастасия Викторовна. И мысль, что ваша семья решила иначе, вызывает у меня не желание воспользоваться сделкой, а желание отмыть руки.

Последняя фраза ударила больнее, чем должна была.

Не потому, что он был груб. Потому что за грубостью пряталось не презрение к ней, а отвращение к самой идее. Как будто его действительно оскорбляло не то, что ему прислали подменную жену, а то, что ее вообще могли прислать. Как вещь. Как плату. Как чужую дочь, которую не жалко положить на стол переговоров рядом с документами.

Ася должна была почувствовать облегчение.

Должна была выдохнуть. Расслабить плечи. Сказать спасибо. Обрадоваться тому, что страшная, липкая часть Миланиных намеков, кажется, не сбывается. Но вместо облегчения в груди почему-то расползлась другая боль. Тихая, унизительная. Потому что Дамир сейчас сказал вслух то, что ее собственная семья даже не посчитала нужным отрицать: они действительно отдали ее так, будто ее тело, страх, ночи, судьба могли быть частью сделки.

— Вы так говорите, будто вам противно, — сказала она.

— Мне противно.

Она вздрогнула, хотя он не повысил голоса.

— Я поняла.

— Нет. Не вы. То, что с вами сделали.

Ася подняла глаза.

Дамир смотрел на нее жестко, почти сердито, и эта злость не была направлена на нее. Кажется. Но ей все равно хотелось отступить, потому что чужая ярость, даже если она в твою защиту, остается яростью.

— Не надо, — сказала она.

— Что?

— Не надо делать вид, что вы на моей стороне. Вы сами сказали: сначала я была пунктом в списке.

— Да.

— Вот и оставайтесь честным до конца. Вы используете этот брак. Я использую этот брак. Моя семья использовала меня. Вы, возможно, используете меня лучше, аккуратнее, с отдельной комнатой и ключом, но это не делает происходящее красивым.

Он молчал.

Ася вдруг почувствовала, что почти задыхается в платье. Шелк, кружево, фата, чужая красота — все стало невыносимым. Ей захотелось сорвать с себя этот белый слой, как бинт, под которым не рана заживает, а продолжает гнить.

— Я хочу переодеться, — сказала она.

Дамир кивнул.

— Тамара Петровна принесет чай. Если захотите спуститься, столовая внизу. Если нет — вам принесут сюда.

— Я не больная.

— Я не говорил, что больная.

— Но говорите, как с раненой.

— Вы и есть раненая.

Ася резко вдохнула.

— Не называйте меня так.

— Хорошо.

Он направился к двери. Уже на пороге остановился.

— Анастасия.

Она не ответила, но посмотрела.

— Кабинет на первом этаже действительно не трогайте. Не потому что я боюсь ваших вопросов. Потому что там есть вещи, которые могут ударить сильнее, чем вы готовы сейчас выдержать. Закрытое крыло — тоже. И имя Рустама... лучше не произносите при Тамаре Петровне без необходимости. Она любила его почти как сына.

— А вы?

Вопрос сорвался сам. Неправильный, слишком личный, слишком ранний.

Дамир застыл.

Секунду его лицо оставалось тем же. Потом в глазах мелькнуло нечто такое, от чего Асе захотелось забрать вопрос обратно, спрятать, стереть, сделать вид, что она ничего не сказала. Потому что за именем Рустама не было просто трагедии. Там была пустота, в которую Дамир, кажется, смотрел каждый день и все еще не привык к глубине.

— А я, — сказал он тихо, — не успел.

Он вышел.

Дверь осталась открытой.

Ася стояла посреди комнаты в белом платье и смотрела на пустой проем. “Не успел”. Два слова. И почему-то в них было больше боли, чем во всех статьях о погибшем брате, срыве сделки, драках и банкротстве. Не успел спасти? Не успел простить? Не успел сказать что-то? Не успел понять? Она не знала. Но впервые имя Рустама перестало быть пунктом в скелете интриги и стало живым отсутствием, от которого в этом доме потемнели коридоры.

Тамара Петровна вернулась через несколько минут без стука, но остановилась у открытой двери.

— Можно?

Ася почти рассмеялась. В доме Отморозка люди спрашивали разрешения войти чаще, чем в доме ее отца.

— Можно.

— Чай через пять минут. Помочь с платьем?

Ася хотела сказать “сама”, но посмотрела на длинный ряд пуговиц, на сложную застежку, на кружево, в котором можно было запутаться и разорвать от злости. Гордость устало опустила оружие.

— Да. Пожалуйста.

Тамара Петровна закрыла дверь. Не заперла. Просто закрыла, создавая между Асей и коридором тонкое пространство частной жизни. Потом подошла к ней сзади и начала расстегивать пуговицы — быстро, умело, без лишней суеты.

— Он не должен был говорить с вами так сразу, — сказала она.

— О супружеских обязанностях?

— Обо всем.

— А как должен был?

— Дать чаю, дать переодеться, дать поспать. Потом уже разрушать остатки вашего представления о мире.

Ася неожиданно улыбнулась. Улыбка быстро погасла.

— Мне кажется, остатки разрушили до него.

— Не все. У молодых всегда остаются остатки. Даже когда они думают, что уже все поняли.

Пуговицы расстегивались одна за другой. Платье постепенно отпускало тело. Ася стояла перед зеркалом и видела, как белая ткань ослабевает на плечах. Словно с нее снимают не наряд, а роль, написанную чужими руками.

— Тамара Петровна, — сказала она тихо. — Он правда не...

Она не смогла договорить. Слова застряли, став слишком унизительными.

Старая женщина остановилась. В зеркале их взгляды встретились.

— Если вы спрашиваете, способен ли Дамир Сергеевич быть жестоким, — да. Если спрашиваете, способен ли он сорваться, — да. Если спрашиваете, страшен ли он тем, кто перешел ему дорогу, — еще как. А если спрашиваете, тронет ли он женщину против ее воли, — нет. Не потому, что святой. Святых в этом доме не держат. Потому что есть вещи, после которых человек перестает быть человеком, а Дамир Сергеевич, как бы ни старался убедить всех в обратном, человеком быть еще не перестал.

Ася смотрела на нее в зеркале и чувствовала, как внутри медленно, осторожно, болезненно ослабевает узел, затянутый Миланиными словами. Не развязывается. Но уже не душит так сильно.

— Вы его защищаете.

— Да.

— Потому что он ваш хозяин?

Тамара Петровна фыркнула.

— Девочка, хозяева приходят и уходят. Дом остается. Я защищаю тех, кто в этом доме еще живой.

— А я?

Старая женщина закончила с пуговицами и помогла Асе снять платье с плеч.

— А вы пока гостья, которая думает, что ее привезли в логово зверя. Посмотрим, кем станете.

Платье скользнуло вниз тяжелой белой волной. Ася осталась в тонком белье, с мурашками на коже и странным ощущением освобождения. Тамара Петровна бережно подняла шелк, не бросила, не скомкала, а повесила на плечики. Даже чужое платье она обращала с достоинством. Возможно, потому