Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Ванная там. На стуле халат и домашняя одежда. Я подожду за дверью, если нужно.

— Не нужно. Спасибо.

— Нож лучше положите в ящик у кровати, если хотите, чтобы был под рукой. В сумочке долго искать.

Ася застыла.

— В этом доме вообще кто-нибудь делает вид, что ничего не замечает?

— Делали. Плохо закончилось.

И она вышла.

Ася приняла душ долго, почти до боли горячий. Смывала с кожи не макияж даже, не следы свадебного дня, а чужие руки, взгляды, слова. Платье Миланы. Пальцы визажистки. Воздушный поцелуй мачехи. Отцовское “помни, что ты Лебедева”. Тяжесть регистрационного зала. Холод кольца. Все стекало в воду, но не исчезало полностью. Некоторые вещи не смываются. Они просто меняют место и оседают глубже.

Когда она вышла из ванной, комната показалась чуть теплее. На столе стоял поднос: чайник, чашка, маленькие бутерброды, тарелка с сырниками, мед в крошечной пиале. Ася вдруг поняла, что почти не ела весь день. Желудок сжался от голода и нервов одновременно.

Она надела серый домашний костюм из шкафа — мягкий, теплый, слишком удобный, чтобы злиться на него долго. Кольцо на пальце в этом простом виде стало заметнее. Не свадебным украшением, а знаком, который никуда не делся вместе с платьем. Она попыталась снять его. Не потому, что хотела прямо сейчас отказаться от брака, а потому что нужно было проверить, может ли. Кольцо снялось легко. Ася подержала его на ладони. Маленький холодный круг. Потом снова надела. Пока — надела сама. Это почему-то имело значение.

Она выпила чай, съела половину сырника, потом все-таки положила нож в ящик тумбочки. Фотографию матери поставила на письменный стол, прислонив к лампе. Мама смотрела с маленького снимка молодо, светло, почти радостно. В комнате Воронцова — нет, уже не Воронцова, в своей временной комнате в его доме — это фото выглядело чужим, но нужным. Как свеча в месте, где не знают, молиться или воевать.

Через некоторое время раздался стук.

— Да?

Дверь открылась. На пороге стоял Дамир. В руках у него была еще одна папка — не синяя, как у отца, а темно-серая, плотная.

— Можно?

Ася посмотрела на него, потом на открытый ящик тумбочки. Нож там. До него три шага. Глупая мысль, но она отметила расстояние автоматически.

— Можно.

Он вошел и положил папку на стол, рядом с конвертом документов.

— Это не по вашему делу. Не сегодня.

— Тогда что?

— План дома.

Она удивленно посмотрела на него.

— План?

— Да. Чтобы не пришлось ночью бродить наугад, если захотите воды, воздуха или сбежать.

— Вы настойчиво продвигаете идею побега.

— Я предпочитаю, чтобы люди знали, где выходы.

Ася открыла папку. Внутри действительно лежала схема дома. Первый этаж, второй, служебные помещения, лестницы, выходы, отмеченные красным, закрытые зоны — серым. Кабинет был помечен отдельно. Закрытое крыло — толстой черной линией. Подвал и чердак тоже.

Она провела пальцем по коридору второго этажа.

— Вы всем новым жильцам выдаете карту?

— У меня не бывает новых жильцов.

— Тогда я польщена.

— Не стоит. Дом большой. Умирать от гордости, заблудившись между кладовкой и бельевой, не лучший финал.

Она снова почти улыбнулась.

— А если я по этой карте найду закрытое крыло?

— Вы и без карты его нашли бы.

— Вы очень высокого мнения о моем любопытстве.

— О вашей злости. Любопытство мягче.

Он стоял недалеко от стола, и теперь, без свадебного костюма на ней, без чужого платья, без людей вокруг, его присутствие ощущалось иначе. В регистрационном зале он был ударом по пространству. Здесь, в комнате, он был опасной тишиной. Ася вдруг очень ясно поняла: да, он обещал не требовать супружеского. Да, дверь запирается. Да, он спрашивает разрешения войти. Но от этого он не становится безопасным в привычном смысле. Он слишком много видит, слишком мало смягчает, слишком спокойно говорит о вещах, от которых другие отводят глаза. Рядом с ним трудно спрятаться даже в одежде.

— Тамара Петровна сказала, что в доме не задают вопросов о Рустаме, — сказала Ася.

Лицо Дамира почти не изменилось.

— Правильно сказала.

— А если мне придется?

— Тогда выбирайте момент. И адресата.

— Вы — адресат?

— Не сегодня.

— У вас на все ответ “не сегодня”.

— Потому что сегодня вы стали моей женой, переехали в дом, который считали берлогой, узнали, что ваша мать связана с моей семьей, и все еще пытаетесь не признать, что хотите спать сильнее, чем спорить.

— Я не хочу спать.

— Хотите.

— Не указывайте мне, что я хочу.

— Хорошо. Тогда не спите. Ходите по комнате до утра, придумывайте, как меня ненавидеть эффективнее. Только дверь заприте. Не от меня.

Ася напряглась.

— А от кого?

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— От привычки этого дома ходить за живыми.

Холод снова прошел по коже.

— Вы сейчас про привидений?

— Нет. Про память.

— Вы умеете объяснять так, чтобы стало хуже.

— Это семейный талант.

— Вы же сказали, у вас с семьей мало общего.

— К сожалению, не все выбираешь.

Он направился к выходу, но Ася вдруг спросила:

— Почему комната отдельная?

Дамир остановился.

— Вы предпочли бы общую?

— Не увиливайте. Вы могли бы поселить меня в своей спальне. Чтобы показать отцу, что сделка завершена. Чтобы показать мне, кто здесь решает. Чтобы... не знаю. Чтобы соответствовать репутации.

Он медленно повернулся.

— Я не настолько зависим от мнения вашего отца, чтобы доказывать ему, что сплю со своей женой.

От этой фразы Ася вспыхнула. Не потому, что он сказал грубо, а потому что грубость была точной. Она сама затронула эту тему. Сама вынесла на поверхность самое унизительное.

— Я не это имела в виду.

— Именно это.

— Вы невыносимы.

— Да. Но комната отдельная не поэтому.

— А почему?

Он смотрел на нее спокойно, почти устало.

— Потому что человек, которого привезли в чужой дом после принудительной сделки, должен иметь дверь, которую может закрыть. И кровать, где не нужно ждать, что кто-то ляжет рядом без разрешения. Это не благородство, Анастасия. Это санитарный минимум.

Санитарный минимум.

Ей вдруг захотелось отвернуться. Потому что эта фраза, сухая, почти грубая, задела глубже любой нежности. Он не пытался выглядеть хорошим. Не говорил, что уважает ее, что понимает, что защитит. Он говорил о норме, которая должна была быть очевидной любому человеку. И именно поэтому стало так больно: ее семья не предложила ей даже этого минимума. Никто перед свадьбой не сказал: “Если он попытается тебя тронуть, звони”. Никто не дал запасной ключ, адрес, план отхода, своего юриста. Они учили