Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Прекрасно. Может, сразу обыщете комнату? Вдруг в фате передатчик, а в сырниках кодовое послание.

— Если передатчик есть, его ставили не вы.

— Ах, как великодушно.

— Это не великодушие. Вы слишком злы, чтобы хорошо шпионить.

Она задохнулась от возмущения.

— Простите?

— Шпион должен уметь притворяться лояльным. Вы на второй минуте знакомства сообщили мне, что вас продали, а после регистрации записались в очередь мстить собственной семье. Плохая легенда.

— Вы невыносимо самоуверенны.

— Зато наблюдателен.

— Я могу шпионить из принципа. Чтобы доказать, что вы ошиблись.

— Можете. Тогда предупреждайте заранее, чтобы я не пропустил спектакль.

Она вдруг поняла, что почти опять улыбается — и от этого разозлилась еще сильнее.

— Вы серьезно считаете, что отец отправил меня сюда как глаза и уши?

— Ваш отец ничего не делает только по одной причине. Он убрал вас из дома, привязал ко мне браком, оставил при себе часть информации о вашей матери, попытался забрать у вас телефон и, вероятно, рассчитывает, что страх заставит вас зависеть от него даже здесь. Да. Я считаю, что он попытается использовать вас. Вопрос только в том, понимаете ли вы это раньше, чем он дернет за поводок.

Слово “поводок” ударило слишком болезненно.

— У меня нет поводка.

— Тогда почему телефон оказался у него?

Она не нашла ответа сразу.

В коридоре было холодно. Или это ее саму знобило. Ася вдруг слишком ясно вспомнила, как отец говорил: “Ты будешь вести себя достойно”. Как мачеха учила улыбаться. Как Милана просила не говорить Дамиру, что именно она отказалась. Как все они продолжали говорить с ней так, будто свадьба не прервала их власти, а просто расширила территорию этой власти до дома Воронцова.

— Я не буду на них работать, — сказала она тихо.

— Хорошо.

— Но я и на вас работать не буду.

— Еще лучше.

— Не манипулируйте.

— Пытаюсь не делать этого грубо.

— То есть делаете тонко?

— Учусь у ваших родственников на отрицательных примерах.

Она посмотрела на него с ненавистью, которая уже не была настоящей полностью. Слишком много усталости примешалось. Слишком много правды.

— Вы согласились на этот брак ради мести, — сказала она. — Не надо делать вид, что вас волнует моя свобода. Вы сами сказали: я сначала была пунктом. Ваша возможность войти в семью Лебедевых. Достать отца. Найти документы. Вы ничем не лучше их, просто у вас красивее формулировки и мрачнее дом.

Дамир молчал.

Ася почувствовала, как в ней разгорается то, что копилось весь день, всю неделю, возможно, годы. В доме Лебедевых ее злость всегда обрывали. Здесь она вдруг текла дальше, потому что человек напротив не велел ей замолчать. И от этого злость стала почти свободной.

— Вы думаете, я не понимаю? — продолжила она. — Моя мать, ваш брат, старые сделки, банкротство, папка, закрытое крыло, кабинет, куда нельзя входить. Все вокруг меня используют. Отец — чтобы заткнуть дыру в соглашении и спрятать прошлое. Милана — чтобы спасти свою красивую жизнь. Лариса — чтобы сохранить дочь. Вы — чтобы добраться до правды и отомстить. И каждый при этом так убедительно объясняет, что мне же будет лучше, если я стану удобнее. Так вот нет. Я не ваша приманка, не ваша жена в настоящем смысле, не ваша дверь к Лебедевым и не чужая жертва, которую можно переставлять по доске.

Она замолчала, потому что голос сорвался.

Дамир смотрел на нее долго. Не перебивал. Не защищался. И чем дольше молчал, тем сильнее Ася ощущала, как дрожит. Только теперь она дрожала не от страха перед ним, а от того, что наконец произнесла вслух вещи, которые в доме отца приходилось глотать, пока они не становились частью крови.

— Я не трогаю чужих жертв, — сказал он наконец.

Она резко подняла глаза.

Фраза была негромкой. Но в ней что-то было. Не обещание нежности, не героический порыв, не “я тебя спасу”. Наоборот — жесткость, почти грубость. Чужих жертв. Не “бедных девушек”, не “невиновных женщин”, не “тебя”. Жертв. Слово некрасивое, тяжелое, неприятное. Асе захотелось возразить, что она не жертва, но возражение застряло, потому что в том, как он произнес это, не было жалости сверху. Скорее признание факта войны: вражеский дом отправил к нему человека, уже раненного своими. И бить его повторно — низко даже для Отморозка.

— Я не жертва, — сказала она, но голос получился тише.

— Тогда не ведите себя как вещь, которую передали из рук в руки.

— Я и не...

— Ведете. Когда ждете, что я решу, можно вам спать спокойно или нет. Когда спрашиваете, опасен ли я с женщинами, но держите нож закрытым. Когда позволяете словам Миланы звучать громче собственных глаз. Когда спорите со мной так, будто я уже виноват в том, что вы боитесь.

— А вы не виноваты?

— В вашем страхе? Частично. В том, что вас им накормили? Нет.

Она хотела ответить, но вдруг осеклась. “Накормили страхом” — это было точное выражение. Последние дни ее действительно кормили им, как горьким лекарством: ложечка от Миланы, ложечка от мачехи, ложечка из статей, ложечка от отца, который молчал слишком много. Дамир был опасен — она чувствовала это кожей. Но большая часть ее ужаса перед ним была приготовлена чужими руками заранее.

— Вы хотите, чтобы я вам доверяла? — спросила она.

— Нет.

— Нет?

— Нет. Доверие, полученное в первую ночь после принудительного брака, обычно либо глупость, либо истерика. Мне не нужно ни то, ни другое.

— Тогда чего вы хотите?

— Чтобы вы различали врагов.

Ася стиснула зубы.

— Вы не знаете, враг вы мне или нет.

— Знаю.

— Как самоуверенно.

— Я не ваш друг. Не ваш спаситель. Не ваш любимый муж. Не человек, который случайно оказался рядом и решил сделать доброе дело. Я действительно заключил этот брак ради своих целей. Мне нужна правда о Рустаме. Мне нужны документы, которые прячет ваш отец. Мне нужно понять, что знала ваша мать и почему погибла. И да, если в этой правде окажется вина Лебедевых, я пойду до конца. Даже если вам будет больно.

Ася слушала, и с каждым словом ей становилось одновременно холоднее и легче. Холоднее — потому что он не оставлял места красивой иллюзии. Легче — потому что наконец кто-то не пытался подсунуть ей яд под видом сиропа.

— А если больно будет вам? — спросила она.

Его лицо изменилось. Едва заметно, но она уже начала улавливать эти микроскопические трещины в ледяной маске.

— Мне уже было.

— Это не ответ.

— Это максимум на сегодня.

— Вы всегда закрываете тему, когда речь о вас?

— Да.