Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Одна из многих.

Она устало прислонилась плечом к косяку. Дверь между ними была теперь открыта почти полностью, но он все еще не переступил порог. Стоял в коридоре, будто невидимая линия важнее всех юридических документов.

— Если вы не мой друг, не спаситель и не любимый муж, тогда кто?

— Сейчас? Союзник по необходимости.

— Вы сами себе противоречите. Союзникам доверяют.

— Нет. Союзники сначала сверяют направление удара.

— И куда вы собираетесь ударить?

— В тех, кто решил, что нас обоих можно использовать.

Ася помолчала.

Нас обоих. Вот снова. Он ставил их рядом так легко, будто это уже было очевидно. Ей хотелось оттолкнуть это “нас”, потому что оно было опаснее одиночества. Одиночество привычно: в нем хотя бы не предают неожиданно. “Нас” требует смотреть в сторону другого человека и учитывать, что его раны могут совпадать с твоими не случайно.

— Вы правда думаете, что вас использовали? — спросила она.

Дамир усмехнулся. Без веселья.

— Лебедевы думали, что подмена невесты унизит меня, даст им время и поставит рядом со мной человека, через которого можно давить. Ваш отец думает, что я слишком одержим Рустамом, чтобы увидеть что-то кроме фамилии Лебедевых. Ваша мачеха думает, что спасла дочь, подсунув мне чужую. Милана думает, что сбежала от чудовища. Все довольны своей умностью.

— А вы?

— А я думаю, что они ошиблись с вами.

Она вздрогнула.

Слова были похожи на комплимент, но не были им. В них не было нежности. Только расчет, наблюдение, вывод. И все равно они почему-то попали в то место, где годами жила роль “не той”: не та дочь, не та сестра, не та невеста, не та, кого выбирают первой.

— В чем ошиблись? — спросила она.

— Решили, что если вас не ценят, значит, у вас нет цены.

Ася отвернулась.

Вот теперь стало больно.

Не от грубости. От того, что он увидел слишком быстро. Ее дом, наверное, оставил на ней следы, заметные любому, кто умеет читать унижение. Но одно дело знать это о себе. Другое — услышать из уст человека, которого ты пытаешься держать на расстоянии.

— Не надо, — сказала она.

— Что?

— Говорить так. Будто вы меня понимаете.

— Понимание не всегда сочувствие.

— А у вас сочувствие вообще есть?

— Остаточное.

Она неожиданно усмехнулась.

— Диагноз?

— Самооценка.

— Низкая.

— Точная.

В коридоре снова пробили часы. Полночь. Звук пошел по дому длинной, глухой волной, будто стены на секунду вспомнили все прежние полуночи — счастливые, страшные, обычные, последние. Ася вдруг поняла, что стоит на пороге своей комнаты в первую брачную ночь, в домашнем костюме, с ножом в руке и телефоном в другой, разговаривая с мужем о мести, жертвах и границах. Если бы кто-то описал ей это неделю назад, она решила бы, что такой сюжет слишком груб даже для дешевого сериала. Но жизнь, как оказалось, не боялась плохого вкуса. Она брала его и делала реальностью.

— Что вы хотите от меня сейчас? — спросила она.

— Сейчас — ничего.

— Тогда почему не уходите?

Он посмотрел на ее руку.

— Потому что вы все еще дрожите.

Ася мгновенно сжала пальцы сильнее.

— От холода.

— В комнате тепло.

— От злости.

— Частично.

— От вас, значит?

— Тоже.

— Вы довольны?

— Нет.

Это “нет” было таким резким, что она подняла глаза.

Дамир стоял все так же спокойно, но в лице его появилась темная напряженность, которую он, кажется, не успел спрятать. Не вина. Нет. Что-то ближе к ярости, направленной не на нее. Возможно, на отца. Возможно, на Милану. Возможно, на себя — за то, что его имя стало инструментом, которым ее пугали.

— Я не могу отменить то, что вам наговорили, — сказал он. — Не могу за одну ночь доказать, что слухи врут не полностью и не так, как вам удобно. Не могу сделать этот брак нормальным. Но могу сказать один раз, чтобы вы запомнили: если вы боитесь меня как мужчину, который может прийти ночью и взять то, что ему выдали по документам, — перестаньте. Не потому, что я хороший. Потому что я не мусор.

Ася молчала.

В этих словах не было изящества. Но в них было то, чего ей, оказывается, не хватало последние дни: не утешение, а ясная граница. Не “не бойся вообще”, а “не этого”. Не “я безопасен”, а “вот здесь я не перейду черту”. И именно эта грубая конкретность действовала сильнее мягких обещаний.

Она медленно разжала пальцы. Нож лежал в ладони, уже согретый кожей.

Дамир кивнул на него.

— Оставьте. Но откройте и закройте пару раз, чтобы пальцы знали движение. Если держите оружие только как символ, оно мешает больше, чем помогает.

— Вы обучаете меня защищаться от себя?

— От мира. От меня, если понадобится, тоже.

— Вы странный.

— Это самая мягкая версия из услышанных мной сегодня характеристик.

Ася устало провела рукой по лицу. Потом вдруг рассмеялась. Тихо, почти без сил. Смех вышел неровным, надломленным, но настоящим. Дамир смотрел на нее с осторожным вниманием, будто не был уверен, не перейдет ли смех в слезы. Она и сама не была уверена.

— Милана сказала, что рядом с вами холодно даже под кожей, — сказала она.

— Милана любит эффектные фразы.

— А рядом с вами не холодно.

Он замер.

Ася сама не поняла, зачем сказала это. Наверное, усталость сняла лишнюю осторожность. Наверное, правда иногда вырывается не потому, что ты хочешь сблизиться, а потому что сил на ложь уже нет. Рядом с ним было страшно. Напряженно. Опасно. Но не холодно. Холод был в доме Лебедевых — в улыбках, в разумной экономии, в семейных решениях, в отцовском “ты свободна”, которое означало “исчезни”. Дамир был другим. Он был как огонь, к которому нельзя подходить слишком близко, потому что обожжет, но замерзнуть рядом с ним не получалось.

Он смотрел на нее так, будто эта фраза задела его сильнее, чем все обвинения до нее.

— Не делайте выводов слишком рано, — сказал он наконец.

— Это не вывод. Наблюдение.

— Опасная привычка.

— Учусь у вас.

На этот раз он действительно почти улыбнулся. Уголком губ. Мгновением. Но Ася увидела, и почему-то сердце ударило не так, как от страха.

Он отступил на шаг.

— Запирайте дверь.

— Вы опять уходите на самой интересной части?

— Самая интересная часть первой брачной ночи, если верить традициям, нам не подходит.

Ася почувствовала, как лицо теплеет.

— Вы невозможны.

— Вы уже говорили.

— Повторение закрепляет материал.

— Тогда закрепим главное.

Он стал серьезным так быстро, что ее улыбка погасла.

— Не отвечайте сегодня на сообщения отца. Если он будет требовать отчет, покажите мне. Не потому