Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Нет. Это отсрочка.

— Я не люблю отсрочки.

— Привыкайте. Войны редко начинаются в удобное время.

Он отступил еще на шаг.

— Доброй ночи, Анастасия Викторовна.

— Доброй ночи, Дамир Сергеевич.

Она закрыла дверь.

Повернула ключ.

На этот раз не стала двигать чемодан под ручку.

Несколько секунд стояла, прислонившись лбом к дереву, и слушала, как его шаги удаляются по коридору. Они были ровными, неторопливыми. Потом стихли. Дом снова начал дышать своими ночными звуками: трубы, ветер, скрип, далекое тиканье часов. Но теперь тишина стала другой. Не безопасной. Нет. В ней по-прежнему были закрытое крыло, кабинет, мертвый брат, мать на старой фотографии, отец с поводком из сообщений и неизвестные желания, оставшиеся от мертвых. Но в этой тишине больше не стоял за дверью один-единственный ужас, которого она боялась весь день.

Ася подошла к столу, поставила телефон рядом с фотографией матери, потом открыла ящик и несколько раз, как он сказал, открыла и закрыла нож. Неловко. Медленно. С третьего раза получилось увереннее. Она усмехнулась самой себе, положила нож обратно, выключила верхний свет и оставила только лампу.

Уже лежа в кровати, укрывшись пледом и глядя на темный прямоугольник окна, она снова повторила про себя его слова.

“Не дрожите из-за меня. Для вас в этом доме опасен не я”.

Чужой дом.

Чужой муж.

Чужая война, в которую ее втолкнули родные.

И все же впервые за несколько дней Ася уснула не от бессилия, а от усталости после боя, в котором хотя бы один удар она нанесла сама.

За дверью, в глубине дома, что-то тихо скрипнуло.

Она услышала, но не проснулась.

Глава 7. Правила холодного брака

Утро в доме Воронцова не ворвалось в комнату светом. Оно вошло осторожно, серым холодом за окном, тонкой полосой бледного неба между шторами, едва слышным стуком где-то внизу и запахом кофе, который поднялся по лестнице так неожиданно, что Ася сначала решила, будто ей это снится. В доме Лебедевых утро пахло дорогими духами Ларисы Аркадьевны, свежими цветами в вазах, стерильной чистотой, косметикой Миланы и привычной деловой суетой, где даже завтрак выглядел как часть расписания. Здесь же запах был другим: крепкий кофе, теплое дерево, чуть влажный камень после ночного мороза, дым из трубы и что-то еще — старое, невыветрившееся, как память, которая не просит внимания, но все равно присутствует в каждой комнате.

Ася проснулась не сразу. Сначала открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Потолок был чужой: не идеально ровный, не новый, с тонкой трещинкой у карниза. Шторы тяжелые, темно-синие. На кресле сложена фата. На столе — фотография матери, телефон, договор, карта дома. У двери — ключ в замке. Чемодан стоял не под ручкой, а сбоку, потому что ночью она все-таки не вернула его на место. Это почему-то оказалось важным. Маленьким, почти смешным, но важным: она заснула за запертой дверью и не стала баррикадироваться. Не потому, что доверяла. Нет. Доверие было слишком большим словом для первого утра после принудительного брака. Но паника отступила на шаг, а иногда один шаг от паники — уже территория, где можно дышать.

Она повернула голову к окну. За стеклом лежал зимний сад, тихий и белый. Сосны стояли неподвижно, как стражи. На подоконнике, с внешней стороны, намело тонкую полоску снега. Небо было низким, серым, и дом казался не освещенным утром, а просто чуть менее темным, чем ночью. Внизу где-то хлопнула дверь. Потом послышался голос Тамары Петровны — не слова, только интонация, сухая, командная. Ей ответил мужской голос, кажется, Артем. Дамира слышно не было.

Муж.

Слово снова кольнуло.

Ася подняла руку и посмотрела на кольцо. Оно было на месте. Ночью она несколько раз просыпалась, чувствуя его на пальце, и каждый раз первая мысль была почти одинаковой: это не сон. Она действительно замужем. Не за человеком из смутного будущего, не за любовью, не за тем, кого выбрала, а за Дамиром Воронцовым, Отморозком из лесного дома, мужчиной, который вернул ей телефон, стоя за порогом, и сказал фразу, из-за которой она всю ночь проваливалась в сон и всплывала обратно: “Не дрожите из-за меня. Для вас в этом доме опасен не я”.

Звучало почти как защита.

И почти как угроза.

Она села на кровати, потерла лицо ладонями и прислушалась к себе. Страх никуда не делся. Он просто стал менее острым, как нож, который убрали в ящик, но ты все равно помнишь, где он лежит. Вчера вечером она боялась, что дверь откроется и все Миланины намеки станут реальностью. Сегодня этот страх отступил, а за ним обнаружились другие: отец, папка, мать, закрытое крыло, кабинет Дамира, брачный договор, в котором слишком много правильных пунктов, чтобы не искать подвох. И еще — звонок отца, который наверняка случится. Такие люди не отпускают контроль на ночь. Они просто ждут утра, чтобы сделать следующий ход.

Телефон лежал экраном вниз. Она взяла его, включила. Связь была слабой, но несколько уведомлений все-таки пришло. От студии — два сообщения, одно осторожное: “Ась, у тебя все нормально?” От Вики — сухое напоминание, что часть вещей отправили. От Миланы — ничего. От Ларисы Аркадьевны — тоже. От отца — одно короткое: “Утром свяжись”.

Ася усмехнулась.

Не “как ты”. Не “доехала ли”. Не “нужна ли помощь”. Свяжись. Как сотрудник после командировки. Как актив, перемещенный на чужую территорию и обязанный выйти на отчет.

Она не стала отвечать. Сначала открыла сообщение студии, долго смотрела на него и написала: “Я жива. Объяснить пока сложно. Мне нужно несколько дней”. Стерла “жива”, потому что это звучало драматично даже для ее обстоятельств. Потом снова написала: “Я в порядке. Мне нужно несколько дней”. Отправила. Ложь была не полной. Она действительно была “в порядке” в том странном смысле, в каком человек может быть в порядке после аварии, если еще дышит и помнит свое имя.

Потом открыла сообщение отца. Ответить хотелось сразу чем-то резким. “Связалась”. “Все прошло нормально, как вы и требовали”. “Телефон вернул муж, которого вы считаете опасным; забрали его вы, родной отец”. Но она вспомнила вчерашний разговор в коридоре и слова Дамира: первое сообщение после потери контроля часто самое полезное. Отцу нельзя было отдавать ни покорность, ни истерику. И то и другое он умел использовать.

Она написала: “Проснулась. Позже”.

Посмотрела на два слова. Коротко. Невежливо. Но не взрыв. Отправила.

Ответ пришел почти мгновенно: “Не затягивай. Нужно поговорить без посторонних”.

Ася почувствовала,