Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

очевиден: счет — не подарок. Не содержание любовницы. Не плата за роль. Это запасной выход в денежной форме. Она не ожидала такого. И именно поэтому искала подвох еще яростнее.

— Вы хотите, чтобы я могла уйти, — сказала она.

— Да.

— От вас?

— В том числе.

— Но вам нужен этот брак.

— Да.

— Тогда зачем давать мне возможность уйти?

— Потому что если человек не может уйти, он не союзник. Он заложник.

Ася резко подняла глаза.

Слово снова ударило. Заложник. Чужая жертва. Поводок. Он говорил грубо, но его грубость складывалась в систему, в которой ее положение называли не красивыми словами, а настоящими. И, странным образом, именно это не давало ему окончательно стать похожим на отца. Отец назвал бы это долгом. Лариса Аркадьевна — разумной необходимостью. Милана — обстоятельствами. Дамир называл заложника заложником, даже если сам участвовал в ситуации.

— Вы очень стараетесь не выглядеть похитителем, — сказала она.

— Я не похититель.

— Но я здесь не по любви.

— Я тоже.

Это должно было обидеть. Возможно, обидело бы вчера. Сегодня Ася только усмехнулась.

— Какая прекрасная семейная основа.

— Хуже, когда один врет, что по любви, а второй делает вид, что верит.

— Опыт?

Он посмотрел на нее так, что она поняла: вопрос задел слишком близко.

— Наблюдения.

— Удобное слово.

— Практичное.

Он снова вернулся к документам.

— Третий блок. Работа и обучение. Вы имеете право продолжить работу в студии, сменить работу, начать обучение, вести собственные проекты. Дом предоставляет транспорт при необходимости. Я не вмешиваюсь в ваш профессиональный выбор, если он не связан с передачей информации Лебедевым или третьим лицам о моих делах.

Ася медленно провела пальцами по строчкам.

Работа.

Она почему-то ожидала, что именно здесь будет первый настоящий крючок. Что Дамир, как отец, скажет: “Сейчас не время для твоих подработок”. Что работа окажется смешной, ненужной, несоответствующей статусу жены. Что ей предложат заняться благотворительностью, молчанием и красивым присутствием в доме. Но в договоре было написано иначе. Она могла работать. Учиться. Выезжать. Выбирать. С оговорками, да, но оговорки касались не ее как женщины, а его войны с Лебедевыми.

— Вы читали мои работы? — спросила она вдруг.

— Несколько.

— Откуда вы их взяли?

— Портфолио было открыто.

— И?

— У вас хороший вкус на пространство, в котором людям не хочется убежать.

Она не сразу поняла, что это было.

— Это комплимент?

— Да.

— Плохо распознается.

— Я предупреждал.

Ася опустила взгляд, чтобы он не увидел, как эта фраза странно задела ее. В доме отца ее работа считалась мелочью. Не карьерой, не призванием, не попыткой стать самостоятельной, а временным занятием девушки, которая все равно слишком мало зарабатывает, чтобы говорить о независимости всерьез. Дамир не сказал ничего нежного. Не восхитился. Не стал рассыпаться в поддержке. Просто посмотрел и увидел. Иногда этого достаточно, чтобы стало опасно тепло.

— Спасибо, — сказала она сухо.

— Уже лучше звучит.

— Не привыкайте.

— Я веду статистику.

— Сожгите.

Он едва заметно усмехнулся и перевернул страницу.

— Четвертый блок. Расторжение. Через шесть месяцев вы можете подать на развод без объяснения причин. Я обязуюсь не оспаривать, не предъявлять имущественных претензий, не требовать компенсации и не использовать против вас сведения, полученные в браке. Если решите уйти раньше, обсуждаем отдельно. В случае угрозы вашей жизни или здоровью — уходите немедленно, а обсуждаем потом.

Ася перечитала пункт.

Шесть месяцев.

Через шесть месяцев она может уйти.

Смешно, но именно этот пункт напугал ее сильнее остальных. Деньги, работа, отдельная комната — все это еще можно было объяснить расчетом, желанием расположить ее к себе, создать удобную иллюзию свободы. Но срок выхода был настоящим. Если он зафиксирован, значит, он допускает ее уход. А если допускает, то зачем она ему? Только на шесть месяцев? Только как инструмент? Или он уверен, что за это время получит все, что нужно, и потом она станет ненужной? Отец списал ее ради Миланы. Дамир, возможно, собирался использовать и отпустить. И неизвестно, что унизительнее: быть удерживаемой или быть заранее предусмотренной как временная деталь.

— Подвох где? — спросила она.

— В вашей привычке его искать.

— Не надо психологических фокусов. Я спрашиваю серьезно.

— Я отвечаю серьезно.

— Так не бывает. Никто не заключает вынужденный брак, дает женщине деньги, право работать, отдельную комнату, возможность развода через шесть месяцев и не требует ничего взамен.

— Требует.

Она напряглась.

— Что?

— Не лгать мне, если речь идет о действиях вашей семьи против меня. Не передавать информацию, которую вы узнаете в этом доме. Не заходить в запретные зоны. Не притворяться, что вы глупее, чем есть, чтобы всем было удобнее.

Ася медленно выдохнула.

— Последний пункт в договоре тоже есть?

— Нет. Но я подумаю.

— Вы хотите честности, но сами не готовы сказать, зачем вам брак.

— Я сказал часть.

— Часть — это способ контролировать правду.

— Иногда часть — это способ не убить человека целым.

— Очень красиво. Почти как у моего отца, только мрачнее.

Дамир молча посмотрел на нее. Не разозлился. И это было хуже. Она вдруг поняла, что бьет туда, где проще всего: сравнивает его с отцом, потому что это должно задеть. И задевает. Но он не дает ей удовольствия увидеть кровь.

— Я не ваш отец, — сказал он наконец.

— Все мужчины, которые хотят управлять моей жизнью, почему-то считают нужным это уточнить.

— Я не хочу управлять вашей жизнью.

— Нет? А брак? Дом? Запреты? Документы? Правила?

— Я хочу управлять войной, в которую вас втянули до меня. Это разные вещи.

— Для меня выглядят похоже.

— Значит, смотрите внимательнее.

Она вспыхнула.

— Вы всегда так разговариваете с людьми? Как будто они обязаны дотянуться до вашего уровня понимания?

— Нет. С некоторыми я вообще не разговариваю.

— Завидую им.

— Рано. Большинство плохо закончили.

Ася замолчала, пытаясь не улыбнуться, потому что злиться было правильнее. Но он снова сделал это: короткой черной репликой выбил почву из серьезной ссоры. Или, наоборот, не дал ей превратиться в привычную семейную бойню, где один давит, а другой либо подчиняется, либо кричит.

Она снова посмотрела на договор.

— Почему шесть месяцев?

— Потому что за шесть месяцев я либо найду то, что ищу, либо пойму, что искал не там.

— А я?

— Вы за шесть месяцев либо решите, что вам нужен развод, либо поймете, что хотите другого.

— Чего другого?

Он посмотрел на нее спокойно.

— Не знаю. Это будет ваш выбор.

Ей вдруг стало трудно дышать.

Выбор.

Он так легко произносил это слово, будто не понимал, насколько оно опасно. В доме отца выбор всегда был спектаклем. “Выбирай: или ты выходишь замуж, или правда о матери всплывет”.