Луна и Стрелок - Эмили С.Р. Пэн

родители обсуждали, а не пропустить ли мероприятие. Мать заявила, что, если их отсутствие заметят, будет неудобно, а мысль о потере репутации была ей невыносима.

Папу назначили распорядителем, а мама должна была петь традиционные китайские песни в составе самодеятельного хора, несмотря на то что не ходила на последние репетиции. Все было запланировано сто лет назад. Обещали – выполняйте.

Так что все четверо уселись в отцовскую машину и отправились в китайскую школу. Устроились в самом конце зала. Дети читали стихи о трехколесных машинах и том, что у них в рюкзачках, пели песни о тиграх и собаках. Потом выступила команда игроков в йо-йо, слаженно орудовавших дисками на веревочке. Вышли спортсмены, показали несколько стилей тайцзы. Старшие дети станцевали танец с лентами, танец львов, танец с мечами – к благоговейному ужасу Коди. Хантер любил, когда брат чем-нибудь так восхищался.

На сцену вышел хор – и его мать в таком же изумрудно-зеленом платье, что и остальные, встала на втором ряду импровизированной платформы.

Коди подался к нему и прошептал: «Маминого имени тут нет».

Хантер пролистал программку со списком участников хора. В самом деле, имени матери не было – ни английского, ни китайского.

– Не верю, что она забыла указать себя, – сказал Коди. – Это же она делает программки?

Тут только Хантер вспомнил, как мать жаловалась, что в кабинете отца ужасно холодно: она недавно выучила программу верстки и долго с ними возилась. Конечно же. Она нарочно убрала свое имя.

Она хотела стать просто голосом, одним из многих.

Хантер знал, что у матери сопрано – то есть, как он понимал, она может брать очень высокие ноты. В местах, где нужно было петь громче и выше, ее лицо светилось огромной радостью. Он понимал: сейчас она свободна, выбралась из своей раковины на солнце. Ее видно – и в то же самое время она может стать невидимой среди стоящих вокруг.

Было две солистки – пели они неровно, а одной и вовсе не давались некоторые ноты. Мать явно пела лучше обеих. Хантер понял: она не стала прослушиваться. Не хотела, чтобы ее видели.

Когда же семейство И позволит себе жить?

* * *

По окончании представления зрители встали и долго аплодировали, а потом все высыпали в фойе, где Хантер едва не налетел на Луну и ее родителей.

– Привет, Дэвид, – преувеличенно весело сказал Сюэцин.

– Сюэцин, – ответил его отец. – Мэйхуа. С Новым годом! Прекрасное было представление, правда? Очень хорошее, – добавил он по-китайски.

Луна очень старалась избегать взглядов.

– Не знала, что ваша жена – певица, – сказала миссис Чанг. На Хантера и Коди она не обратила внимания, точно они были невидимыми.

Хантер заметил, как напрягся отец:

– Да. Она прекрасно поет.

Миссис Чанг подняла большие пальцы вверх и фальшиво заулыбалась.

Коди пытался спрятаться за спиной Хантера, а Хантер искал предлог, чтобы выбраться из вестибюля поскорее и забрать брата с собой, когда услышал, что его отец прочищает горло:

– Сюэцин, все хотел тебя спросить. На днях видел тебя у своего кабинета. Ты думал, что я там, а меня не было, и, стоило мне подойти, ты ушел. Ты хотел поговорить?

Доктор Чанг моргнул:

– А, когда? Наверное, ждал кого-нибудь в коридоре. Уже и не помню. – И натужно засмеялся.

– Ладно, – сказал отец Хантера. – Если тебе надо что-нибудь обсудить, моя дверь всегда открыта.

– Спасибо за доверие. Синьнянь квайле. – Доктор Чанг откланялся и увел жену прочь. Луна пошла за ними; на семейство И она так ни разу и не взглянула.

– Что это ты? – спросил Хантер.

– Рабочие интриги, – ответил отец. – Ну или шахматная партия. Никакой разницы.

Ивонн И

мать Хантера

Ивонн И вышла подышать морозным воздухом; она вся кипела.

Как она презирала Чангов. Чанг Сюэцин, мерзкий стервятник, – она возненавидела его тогда, когда он решил отобрать работу у ее мужа. Стоило ей о нем подумать, как лицо и уши начинали гореть.

Его жену она ненавидела еще сильнее. Всякий раз при виде Чанг Мэйхуа Ивонн ощущала себя приниженной, точно дрожащий на ветру цветок.

После представления она не стала переодеваться и поспешила в фойе с вещами. Пульс бешено колотился: она так долго стояла на сцене, откуда ее было видно всем. Хотя она выступала на публике раз в год, всякий раз она не могла не беспокоиться, что среди слушателей окажется Хванг. Безопаснее было поспешить. Она вполне стерпит еще немного в этом платье.

Но в фойе Ивонн заметила семейство Чангов, всех троих: они говорили с ее мужем, презрительно взирая на ее сыновей. Она притаилась за колонной, достаточно близко, чтобы расслышать слова. Кривляка Мэйхуа и ее пальцы вверх – Ивонн аж всю передернуло. Она смотрела, как семейка удаляется; грубиянка дочь даже не взглянула в их сторону.

Ивонн, пока жива, будет помнить, как стояла в ванной дома тетушки Чжань, прямо возле кабинета, куда гости положили одежду. Она хотела открыть воду, как услышала шум. Две женщины укрылись в соседней комнате, чтобы побеседовать с глазу на глаз, и, хотя они говорили тихо, Ивонн все слышала. Один из голосов она узнала: Чанг Мэйхуа, с которой они познакомились несколько часов назад.

– Ты знаешь, что Дэвид проходит собеседование на ту же самую должность, что и Сюэцин? – спросила Мэйхуа на мандарине, но растягивая гласные на тайваньский манер.

Вторая женщина издала удивленный возглас.

– В университете? – Она говорила плавно, ровно, как говорят в северном Китае.

– Откуда он вообще, этот Дэвид? Где он раньше преподавал?

– Не помню, – ответила та.

– Знаешь, Сюэцин так много работал, чтобы получить именно эту должность, – продолжала Мэйхуа. – Он заслужил ее, как никто. За год в соавторстве написал четыре исследования – четыре! Он почти не спит.

– Он замечательный, – сказала женщина. – Я уверена, что он куда больше подходит на эту должность.

– Ну конечно! – воскликнула Мэйхуа. – Ты слышала, как этот Дэвид разговаривает? Он не держится как профессор. А сколько у него публикаций? Сюэцин о нем никогда не слышал – а Сюэцин знает почти всех значимых людей в своей области. А посмотри на сына этих И. Как у уважаемого профессора может быть такой непослушный сын?

– Сюэцин получит должность, – заверила ее другая женщина. – Ты же сказала, что он хорошо держался на собеседовании?

– Еще как, – ответила Мэйхуа. – У него прекрасный английский. Знаешь, он ведь был лучшим на курсе. На Тайване он подрабатывал репетитором английского.

– Не волнуйся, – успокоила собеседница. – Я уверена, Сюэцин получит должность.

– Как бы то ни было, – продолжала Мэйхуа, – есть в семье И что-то странное.

– Я тоже так думаю, – пробормотала ее подружка.

– Эта Ивонн – что-то с ней не так! Когда Чжань спросила, работает ли она, – как она покраснела! Думаю, что-то она скрывает.

И они снова спустились вниз. Ивонн посчитала до десяти, прежде чем все же помыла руки. Она остервенело терла их, точно вода была в силах смыть с ее кожи голос Чанг Мэйхуа.

Она крепко сжала кулаки, чтобы ногти впились в ладони. Мэйхуа ни за что не узнает, какой способной была Ивонн в лучшие свои годы, как многого достигла. Насколько другой была бы их жизнь, если бы Хантер не был таким больным ребенком и не требовал стольких сил. Ивонн достигла бы многого – заработала бы имя в своей области науки, опубликовала множество исследований и статей. В параллельном измерении Ивонн не была бы бледной выцветшей тенью.

Тот факт, что они никогда этого не узнают, заставлял ее ненавидеть Чангов еще сильнее. Это семейство, с их тай ду[22], убежденностью, что они лучше всех, болезненным самомнением и снисходительностью. Как-то подруга сказала ей: не стоит тратить на них эмоциональную энергию; это как выпить яд в надежде, что он убьет