Луна и Стрелок - Эмили С.Р. Пэн

Хантер И

Хантер И пялился в потолок, прислушиваясь к шепоту родителей за стеной. Они препирались в своей спальне, не то на мандарине, не то на тайваньском диалекте – слишком быстро и тихо, чтобы он мог разобрать, на каком именно. Обычно родители говорили по-английски – за исключением случаев, когда требовалось что-то скрыть от сыновей.

Вообще, мать с отцом странно относились к языкам. Помнится, в детстве он почти всегда говорил на мандарине. Они отказывались учить его тайваньскому, утверждая, что это уродливый язык. Потом они переехали на другой конец страны, в Фэйрбридж, и внезапно правила изменились: отныне дома предполагалось говорить только по-английски, чтобы вжиться в новую идентичность, которая поможет им скрываться.

Если подумать, нечестно было пилить Хантера за то, что он не особенно хорошо учился в китайской школе, не имея даже возможности практиковаться дома. С другой стороны, он никогда не мог понять, чтó движет родителями.

Они замолчали, и теперь Хантер слышал лишь мерное сопение Коди.

Тут-то, в тишине, на него и накатило.

В эти дни тошнотворный ужас, сковывавший изнутри, приходил все чаще. Такой, что хотелось стучать зубами. Хантер не знал, как назвать то, что высасывало его досуха, заставляло думать о конце времен. Голова начинала болеть, точно кто-то сильнее и сильнее затягивал обруч вокруг его черепа.

Обреченность. Вот как оно называлось. Когда-то он бы лишь посмеялся над этим словом. Теперь же оно казалось таким реальным и пугающим. Он ощущал ее в позднем автобусе, который застрял колесами в земном разломе. Он ощущал ее и тогда, когда свалился в разверзнутую пропасть. И когда они с Луной шли вдоль ручья, когда искажалось пространство и под водой таилась какая-то бездна, страх посетил Хантера с новой силой. Словно бы черный зияющий пролом и породил его.

Он ощущал эту обреченность всем своим нутром. И она была неопровержимой истиной.

Луна Чанг

К концу января пошел снег, и впоследствии Луна размышляла, не были ли странные серые снежинки предвестниками того, что скоро случится какая-то дрянь. Утром небо казалось безоблачным, но уже после второго урока ученики Фэйрбридж-Хай пялились в окно на скопления странных темных хлопьев, валивших быстро и густо. Во время практикума по литературе Луна выглянула наружу, и ей показалось, что она видит своих светлячков – золотые конфетти среди снегопада.

К началу третьего урока объявили, что всех отпустят пораньше. Ученики радостно загудели. Ко времени, когда Луна, помахав Хантеру, вышла из автобуса, нападало столько, что снег забился ей в кроссовки. Ноги замерзли и намокли, и тут же захотелось поскорее снять носки.

У порога она замешкалась – на почтовый ящик присела красная птичка. Кажется, ее вовсе не беспокоили снежинки, липнущие к перьям и длинному хвостику.

– Привет, – сказала пичуге Луна.

Птичка наклонила головку и моргнула. И уронила чернильно-черную слезу.

Луна шагнула к птичке, и та упорхнула, взмахивая крылышками и паря в воздухе. Но черная-черная капелька осталась, впечатавшись в серый снег на почтовом ящике. Она пахла чем-то непонятным, металлическим и сладким.

– Странно, – пробормотала Луна. Это напомнило ей о дереве, истекавшем чернотой, и о проломе, расходившемся трещинами по всему Фэйрбриджу. И о том дне у ручья, когда она почуяла что-то во тьме. Что-то неправильное, может, даже опасное.

По привычке Луна открыла дверь своим ключом – хотя, кажется, дома кто-то был.

– Я тут! – Она скинула обувь.

Она не ожидала, что, придя домой в разгар дня, застанет такую тишину. Мать точно должна быть дома. Но никто не возился на кухне, стереосистема не орала старые китайские хиты.

Записки на кухонном столе тоже не было – но, опять же, никто не ждал Луну так рано.

Она поставила рюкзак на пол и села на диван, откинувшись назад. И уставилась на пустой экран и на пульты, аккуратно разложенные на кофейном столике. С пульта от видеомагнитофона до сих пор не сняли защитную пластиковую пленку, в которой он продавался, хотя уголки с годами уже закрутились вверх.

Зря она села. Хотелось пить, но на кухню идти было лень.

Она уже снимала большими пальцами ног намокшие носки, как вдруг кое-что услышала.

Хихиканье. Тоненькое, девичье. Кто это, черт возьми, в ее доме?

Луна села. Оно доносилось сверху, она была уверена. Задержавшись у лестницы на второй этаж, Луна напряженно прислушалась. Донесся шум. Достаточный, чтобы она аккуратно, стараясь не скрипеть ступеньками, начала подниматься. Ну вот найдет она того, кто пробрался в дом, – и что дальше?

Поднявшись наверх, она услышала еще один голос. Может, глупости все это? И дома и отец, и мать? И если она откроет дверь спальни, то обнаружит их в пикантной позе? Пару раз она слышала истории девочек из школы, которые случайно застали своих родителей, занимавшихся сексом… Не самый приятный опыт.

Но был полдень – разве взрослые занимаются этим в разгар дня? К тому же, кажется, они просто беседуют, тихо и нежно. Сердце ее растаяло. Ей ужасно нравилось то, как любят друг друга ее родители.

Они снова засмеялись, он и она, но на сей раз звук озадачил Луну. Что-то было не так.

Непонятно, что заставило ее взяться за ручку двери и войти без стука.

Поначалу мозг отказывался воспринимать то, что она увидела. Стеганое одеяло, сползшее набок. Одежду, разбросанную по полу так, точно ее снимали в спешке. Два обнаженных тела на матрасе – коротко остриженный темный затылок склонился между двух бледных колен. Сначала Луна заметила позвоночник – круглые косточки под вздыбившейся кожей. Ноги и руки, изогнутые под несвойственным им углом.

Ее замутило. Она хотела было улизнуть незамеченной, но из горла вырвался непрошеный звук. Коротко стриженная голова между ног ее матери резко обернулась на шум.

Обладатель головы был ошарашен не меньше Луны. Мужчина, которого Луна не знала.

Он тут же соскочил с кровати и спешно принялся одеваться.

– Луна… – Мать выглядела пристыженной. И голой. Очень голой. Она сгребла подушки и укрылась ими. – Рано ты сегодня.

* * *

Вечернее небо окрасилось лиловым, точно синяк. Тот человек давно ушел, вернулся домой отец, и она слушала, как родители разговаривают на кухне своим обычным тоном. Когда мать с лестницы позвала ее ужинать, голос слегка запинался. Боится, мрачно догадалась Луна.

Она поплелась в столовую. Обычно расставлять тарелки было ее обязанностью, но сегодня она обнаружила накрытый стол, уставленный ее любимыми блюдами. Лепешки с зеленым луком, жареная рисовая лапша мифэнь, омлет с помидорами – все, что Луна особенно любила.

Мать робко улыбнулась – и Луне остро захотелось перевернуть стол и перебить тарелки о стены и окна. Чтобы вся комната заполнилась осколками ее разбитых чувств.

Отец без умолку болтал о работе, о давлении со стороны декана, о новой заявке, которую надо заполнить в условиях жесткого дедлайна. Неужели он не ощущает напряженной атмосферы, повисшей над столом, точно грозовая туча? Неужели он может быть так слеп?

Часть Луны задавалась вопросом: а как ее родители отреагируют на то, что она случайно упомянет любовника матери? В ее сознание намертво впечаталась картина. Два потных тела, одно свернулось над другим. Звук губ, ищущих на коже. Выражение лица ее матери. Луну едва не стошнило.

Сколько это продолжается?

– Как школа? – спросил отец, возвращая ее к реальности.

Она осознала, что хмурится, и попыталась расслабить мышцы лба.

– Нас отпустили пораньше.

Он удивился:

– Так ты вернулась домой рано?

– А я как сказала? – отрезала Луна – и тут же пожалела об этом. Папа же не знал, почему она злится.