Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

– Ну что, мама? Как дела?

– Лучше расскажите мне, как провели эти два дня!

Я пыталась выиграть время. Они откликнулись на мое предложение с энтузиазмом, и я совершенно не удивилась, узнав, что их приятели устроили в нашем доме базовый лагерь. Я это сразу поняла по состоянию, в котором нашла квартиру. Я изо всех сил старалась слушать их с вниманием. Однако это было трудно, и я не воспринимала ничего из того, что они мне объясняли. У меня не было другого желания, кроме как закрыться в кабинете и вернуть себе Лино или, скорее, его историю.

– А ты как, мам? Дело движется?

– Да, – ответила я после секундной успешной попытки вернуться в реальность. – Было очень интересно, мы долго проговорили с…

– То есть ты теперь можешь писать свой роман?

– Мне еще надо будет туда вернуться. Понадобится время, чтобы задать ему вопросы… Вы же знаете, я впервые пишу по такой схеме, так что приходится продвигаться на ощупь.

– Ты надолго поедешь?

– Понятия не имею, – искренне ответила я.

– А кто он такой, это тип? Расскажи нам о нем! Что у него за история, которая так тебя увлекла? – загорелась дочка.

– Ладно, Фантина, хватит! Помолчи! – заворчал ее брат. – Меня вот интересует его работа! Ты говорила, что он специализируется на истории искусств? Это правда? Какой период?

Под градом их вопросов я съежилась на стуле. Я должна хоть чем-то поделиться с ними, даже если это еще больше обеспокоит близнецов. Их надо умиротворить, однако я хотела сохранить Лино и его историю для себя одной. Во мне жило сильное чувство собственности, и меня не отпускала потребность возвести вокруг Лино защитную стену.

– Э-э-э… что-то многовато вопросов, любимые… Если кратко, Лино – одинокий человек, увлеченный работой реставратора… Я подозреваю, Оскар, что ему ближе всего итальянское Возрождение… Что до его истории, я пока в самом ее начале… Когда он был чуть старше вас, ему довелось пережить столь же необыкновенную, сколь и краткую любовную страсть… Вскоре он потерял и мать, и ту самую женщину… что, похоже, наложило отпечаток на всю его жизнь… Ну вот, пока что мне больше нечего вам рассказать.

Дети застыли, изумленно уставившись на меня. Я легко догадалась об их реакции. Они не увидели во всем этом ничего необыкновенного, такого, что могло бы привести меня в подобное состояние.

– Слушайте, я знаю, что в моем кратком пересказе история кажется лишенной всякого интереса, но я чувствую, что потом последует много других событий. Поэтому-то я и должна продолжать.

Они синхронно пожали плечами; я их не убедила. Мне нужно было, чтобы они прекратили меня расспрашивать.

– Ладно, а вы? Договорились с папой? Когда едете в Мадрид? Он, наверное, заждался?

Фантина взяла на себя изложение их плана. Оба они устроили так, что смогут пропустить занятия без неприятных последствий. Дочка сослалась на возможность изучения работы мадридского архитектурного бюро, а Оскар объяснил, что хочет рассмотреть во всех деталях несколько картин из Центра искусств королевы Софии.

– На сколько вы едете?

– На целую неделю!

– А что об этом думает папа? Он же говорил о выходных, у него работа, ну, я так себе это представляю. Он не сможет вами заниматься…

Он уехал почти две недели назад, и мы с тех пор ни разу не разговаривали. В последние двое суток я не вспоминала о нем и не скучала по нему. С другой стороны, в том, что дети поедут к нему без меня, не было ничего нового, но принять это оказалось тяжеловато. По моим ощущениям, это как-то слишком – я знала, какой привлекательной может стать для наших детей родная страна Эстебана. А вдруг они не захотят возвращаться? Я ведь нуждалась в них, чтобы вернуться к действительности, к исполнению своих обязанностей.

– Вот-вот, мама, мы думали, не сможешь ли ты с ним поговорить… Сказать, чтобы он не волновался, ты же нас оставила на два дня, и это доказывает, что мы справляемся сами и ему не придется с нами возиться! Мы уже взрослые!

– Фантина, позволь тебе напомнить, что ты сказала в школе, будто едешь к нему на стажировку. Да он и сам будет в восторге от возможности всюду брать тебя с собой.

Дочка торжествовала.

– Тебя не огорчает, что мы оставим тебя так надолго? – забеспокоился Оскар.

– Не переживайте из-за меня… К тому же я смогу со спокойной душой поехать к Лино.

У меня будет неделя свободы; целую неделю они не будут требовать моего срочного возвращения. Я точно знала, что, едва приехав в Мадрид, они перестанут так сильно тревожиться, а я смогу полностью погрузиться в работу, с которой неизвестно как справиться.

Они снова обменялись недоуменными взглядами, и я решила остановить их еще до того, как они позволят себе какие-нибудь замечания.

– Ладно, пора браться за дело.

Через пятнадцать минут со стола было убрано, кухня приведена в порядок, и я пожелала детям спокойной ночи.

– Сладких снов вам, дорогие, и не волнуйтесь, я позвоню папе.

– Ты расскажешь ему о своей задумке? – поинтересовалась Фантина.

У меня не осталось выбора. Я не могла и дальше требовать от детей, чтобы они молчали, защищая меня. Защищая от чего, кстати?

– Конечно, я как раз собираюсь!

Я нежно поцеловала их и сбежала в кабинет.

Сладкое безумие

Чтобы понять отчаянную погоню Лино за совершенством и красотой, нужно было вернуться к истокам. Точнее, к той женщине, с которой все началось. К его матери. Прекрасной, изумительной Элене.

Она родилась в середине пятидесятых, на несколько минут раньше своей сестры, в самой что ни на есть традиционной семье. Но Элена всегда была особым ребенком. Родители очень скоро стали называть ее маленькой артисткой. С самого раннего возраста она горячо полюбила музыку, живопись, танцы, историю. Но самой ее большой страстью стала Венеция. Ее мифы. Ее величие. Ее упадок. Ее персонажи. Интриги. Художники. Обычаи. Маски. Ее карнавал. Впрочем, Элена не желала соглашаться с тем, что его больше не существует. Она хотела, чтобы карнавал семнадцатого века восстал из пепла. Она изучала все книги о Серениссиме[21], которые ей удавалось раздобыть. Остальное ее не интересовало. Она была так увлечена Венецией, что потребовала, чтобы ее теперь называли не Элен, а Элена. И заново окрестила свою сестру-близнеца, сделав из Полин Паолину. Она прогуливала школу, чтобы играть на фортепиано и на скрипке, писать картины или делать себе костюмы и маски. Она была свободным