Падение в небо - Янина Хмель

девушек, находящихся в подобном положении, в подвале старого дома. Мари мельком осмотрела помещение: тёмный сырой подвал, по углам разрасталась плесень и расползалась паутина. Подвал на две части разделяла большая грязная ширма. К девушке вышла полная женщина и кивком указала ей пройти за ней.

Мари на ватных ногах проследовала за ширму. Там стоял высокий, такой же грязный, как сама ширма, деревянный стул, похожий на кресло для казни, и стеклянный столик на колёсах. Женщина помогла ей забраться в кресло и задрала подол её платья.

— Я тебя отговаривать не буду. Но у тебя есть несколько минут, пока я буду готовить приборы, — ровным голосом произнесла женщина.

По щекам Мари катились слёзы. За сорок восемь часов, за которые было принято это решение, она ещё не выплакала все. Княжна протянула женщине платок, в который были свёрнуты её сбережения. Женщина молча приняла его, вложив девушке в рот тряпку, чтобы она не кричала во время болезненной процедуры. Больше повитуха ничего не говорила, молча выполняя свою работу.

Мари закрыла глаза, вцепившись руками в края кресла и сжав зубами тряпку. Запах лекарств перебивался вонью, исходящей от стула. Как будто на этом стуле что-то сгнило, и этот отвратительный запах навсегда въелся в дерево.

«Прости… Прости! Прости!» — В голове Мари проносилась лишь одна мысль. Вонь становилась невыносимой. Внезапно девушка почувствовала резкую боль во всём теле. Внутри и снаружи. Она широко открыла глаза и прокричала. Но крик приглушал кляп во рту.

Как будто от неё отрезали какую-то часть тела, а она была в сознании и всё чувствовала. Наверное, это человек ощущает, когда лишается руки или ноги. Но ведь так оно и было… Из неё выскребли её часть.

Боль была невыносимой. Мари замутило от вони, к которой теперь прибавился запах крови. Слёзы струились по щекам. Она крепче вцепилась пальцами в деревянные ручки кресла и почувствовала, как по ногам потекла кровь. Из неё вытекала жизнь, которую прервали. Дрожь пронзила всё тело. Мари отцепилась от кресла и схватилась обеими руками за живот, но там уже было пусто. Ничто не зарождалось под разбитым сердцем. Там осталась только боль.

Женщина закончила свою работу, опустила подол платья и вытащила кляп изо рта Мари:

— Свободна. Вот, — протянула ей пузырёк, — это отвар спорыньи[15] и женьшеня, он остановит кровотечение.

Мари дрожащей рукой взяла флакон.

— Открой рот, — продолжала повитуха, — тебе нужно выпить несколько капель теперь.

Девушка послушно открыла рот, женщина влила в неё отвар.

— Думаю, тебе будет нетрудно соблюдать постельный режим несколько дней, даже в этом простом платье ты отнюдь не похожа на крестьянку, которой нужно работать, чтобы прокормить себя, — фыркнула повитуха.

Мари на дрожащих ногах вышла из подвала, держась одной рукой за живот, а во второй сжимая пузырёк с отваром. Оказавшись на улице, она сделала глубокий вдох, чтобы перебить запахи лекарств, плесени и сырости. Девушка остановилась возле своего экипажа и опустилась на колени прямо в грязь под ногами, рыдая навзрыд. Подол самого простого платья, которое только нашлось в её гардеробе, был весь в грязи.

«Свободна…» — Пронеслось в голове. Она теперь была свободна. Но связана болью до конца своих дней. Эту боль ей не пережить, не забыть, не смыть.

Мари настроилась на то, что её телу придётся пережить много физической боли, но к тому, что разрывало её душу, как будто внутри расплывалась вулканическая лава, она не подготовилась. Она не знала, что душа может болеть. Не предполагала, что эта боль будет выворачивать её обнажённую душу наизнанку и подвергать страшной пытке — самоуничтожению.

Она помнила себя счастливой маленькой девочкой, которую родители холили и лелеяли. Коленки которой папенька целовал, если Мари упала и расцарапала их. А маменька одаривала её комплиментами: самое прелестное дитя на всей планете! Учителя и гувернантки хвалили её за чистоту намерений и остроту ума. Тогда Мари не понимала, что значат эти слова, но понимала, что все любят её.

Вспоминая о своём беззаботном детстве, Мари не могла поверить, что её душа умерла в её теле в восемнадцать лет.

Правда

Графиня и граф Лисовские завтракали в тишине, даже приборы касались тарелок беззвучно. Они не смотрели друг на друга.

В гостиную зашёл дворецкий и, поклонившись, доложил:

— Анастасия Сорокина.

Владимир напрягся, сжав вилку в одной руке и нож в другой.

— Пусть войдёт, — сдержанно улыбнулась Агата.

— Графиня, — в гостиную вошла Анастасия. Она поклонилась Агате и заметила Владимира, — граф, — сделала лёгкий поклон в его сторону, — не надеялась вас застать.

— А где же мне быть на завтраке, как не рядом со своей женой? — недовольно ответил Владимир, отложив приборы в сторону.

— Вы голодны? — проигнорировала мужа Агата, обратившись к подруге.

— Благодарю, нет, — улыбнулась ей та.

— Что же привело вас к нам? — усмехнулась Агата, не поднимая глаз на неё, отложив приборы в сторону.

— Я… — Анастасия напряглась, — мне нужно поговорить с вами, — она перевела взволнованный взгляд на Владимира, — наедине.

— У меня нет секретов от мужа, — всё так же невозмутимо сказала Агата.

— Боюсь, что… — Анастасия снова взглянула на Владимира.

Граф всё это время молчал, глядя в свою тарелку.

— Какую же новую сплетню вы принесли на своём хвосте? — поддел её Владимир.

Анастасия от волнения крепко сжала веер в руке. На ней было бледно-розовое платье с открытыми плечами, цвет которого подчёркивал её загорелый тон кожи. Верхняя губа нервно вздрагивала, но Анастасия промолчала.

— Право же, мне тоже интересно, о чём нынче судачат, — продолжал Владимир, сложив руки на груди и отклонившись назад на спинку стула.

— С каких пор вы так предвзяты ко мне, граф? — осмелела Анастасия, встретившись глазами с Владимиром. В его взгляде читалось раздражение и ненависть, а в её глазах застыли усмешка и желание отомстить.

Агата молчала, не смотря ни на мужа, ни на подругу.

— С тех пор как мои юбки стали скучны для вас? — добавила Анастасия.

Агата резко отбросила приборы.

Звон металла эхом отдавался в гостиной.

— Если вы думаете, что я ничего не знаю и не вижу, ничего не замечаю и не слышу, — Агата поднялась и посмотрела сначала на подругу, потом поймала взгляд мужа и продолжила, уже глядя только ему в глаза: — Вы ошибаетесь. Я просто молчу, — сглотнула ком, подступивший к горлу, — ради наших детей, — выдавила из себя, закусив нижнюю губу, — ради моих чувств к вам, граф, — смахнула сбежавшую по щеке слезу, — которые всё ещё есть во мне, несмотря на ваши взгляды на чужие юбки.

— Выйди