Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Легко было приказывать из безопасного далека памяти. Исполнить же было невыносимо.

Воздух стал плотным, тягучим от чужих взглядов, шепота, внимания, и сквозь эту толщу Розалинда физически, почти осязаемо чувствовала на себе один-единственный взгляд — пристальный, неотрывный, жгучий, печальный.

Взгляд Эрика.

Он прожигал ткань её платья, и из-за этого кровь приливала к её лицу, и сладко кружилась голова, и у обоих одновременно — тихая, бездонная грусть, от которой замирало сердце и сжималось горло.

Собравшись с духом, сжав в кулак всю свою волю до белых костяшек, она дождалась, пока закончатся бесконечные, учтивые и пустые беседы с важными аристократками. Только после этого Розалинда отыскала в пестрой толпе Беатрис. Камер-фрейлина, словно уловив невидимый сигнал, мгновенно приблизилась, став живым щитом.

— Беатрис, — собственный голос Розалинды прозвучал слегка надрывисто и тихо, — передай, пожалуйста, императору… мою просьбу позволить мне покинуть банкет. Усталость берёт своё.

Девушка лишь чуть склонила голову в понимающем, мгновенном кивке и растворилась в толпе, ловко, как тень, проскользнув к камердинеру императора. Минуты ожидания превратились для Розалинды в мучительную пытку, и когда наконец-то Найл бросил на неё через зал короткий, оценивающий взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде снисходительности, — почти невесомый, но одобрительный кивок. Он что-то быстро прошептал своему слуге, пока Беатрис возвращалась к императрице, а она сама механически начала принимать слова прощального ритуала от окруживших её дам.

Камердинер императора лично, с безупречным, как отточенный механизм, поклоном проводил её и небольшую свиту через анфиладу пышных залов. Но прежде чем Розалинда сделала шаг к выходу в ночь, слуга склонился ещё ниже, почти слившись с узором паркета. Его голос, тихий и обтекаемо-нейтральный, произнёс слова, которые обрушились на неё с силой физического удара:— Ваше Величество, император изволит выразить своё высочайшее желание… удостоиться вашего присутствия этой ночью в своих личных покоях.

Глава 18.2

Под ногами, будто на палубе корабля, попавшего в внезапный шторм, закачался узорчатый мрамор. Ноги стали ватными, предательски подкосились, и она судорожно вцепилась в руку Марии, чтобы не рухнуть на холодный, безжалостный камень.

Вежливые, чёткие слова камердинера, повисшие в щиплющем нос морозном воздухе, звучали для неё не как приглашение, не как просьба супруга. Это был приговор, оглашённый без тени эмоций.

Из тени ниши за колонной за всем этим наблюдал мужчина. Его серый взгляд в полумраке казался лезвием. Невидимка в собственном доме — никто не знал, что он здесь. Он слышал не только слова камердинера, но и ту ледяную тишину, что за ними последовала.

Кристиан Да Мар был поражён не приказом императора, а реакцией императрицы. Он видел, как её силуэт дрогнул и сжался — будто от удара. Не смущение, а животный ужас сквозь маску спокойствия. И, к своему удивлению, он почувствовал её панику как собственную.

В его холодной груди шевельнулся острый осколок — жалость. Ему стало жаль эту девушку-пешку. В этот миг он с болезненной ясностью вспомнил совет отца: «Держись от неё подальше».

Она притягивала, как маяк. Но Кристиана чувствовал, что его тянет не к её свету, а к той густой, опасной тени, что она отбрасывала. Тени уязвимости, за которой всегда следует беда.

Когда Розалинда скрылась в коридоре, он бесшумно вышел из укрытия и вернулся в бальный зал. Суета обрушилась на него стеной: смех, музыка, блеск. Он подошёл к своей спутнице, акросийке, герцогской дочери — Маргарет Дак Роберти.

— Заставляете себя ждать, Ваше Высочество, — улыбнулась она, но её искусственный тёплый взгляд вызвал у него лишь холодные мурашки.

— Виноват. Исправляюсь, — он сделал безупречный поклон и, по-мальчишески улыбаясь, протянул руку: — Позвольте эту партию?

Они закружились в вальсе. Её лазурные глаза сияли безразличием, а его мысли были далеко — в тех покоях, куда ушла императрица.

Он танцевал автоматически, чувствуя, как невидимая нить уже тянет его к эпицентру бури по имени Розалинда.

Его любопытство и упрямый нрав, он знал, сыграют с ним злую шутку. Но заставить себя остановиться он намеревался чуть позже.

В своих личных покоях, когда наконец захлопнулась тяжёлая резная дверь, отгородившая её от внешнего мира глухим, окончательным стуком, Розалинда осталась в гробовой тишине.

Одиночество не принесло облегчения. Напротив, оно обнажило и усилило до пронзительного, невыносимого визга внутреннюю тревогу, загнав её в самый тёмный, тесный угол собственного сознания.

Тишина комнаты, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, не успокаивала — она оглушала. И в этой давящей тишине, как всегда, поднял голову назойливый, неумолчный хор. Голос бабки, раздробленный на десятки отголосков: советы, превращающиеся в приказы, едкие упрёки, леденящие предостережения и та самая, неозвученная вслух, унизительная жалость, которую было слышнее всего.

— Как пережить эту ночь?

Тишина в ответ была красноречивее любых слов.

— Как найти в себе силы войти в ту дверь?

Мысленный образ тяжёлых дубовых створов в конце тёмного коридора вызывал тошнотворный спазм.

На эти вопросы, звучавшие в оглушённой голове, не находилось ответов. Только бездонная, холодная пустота и отчаяние, которое начинало разъедать душу изнутри, подобно тихой, но неостановимой кислоте.

Глава 19.1 Гнилая натура

Розалинда Винтеборн

Двери в покои императора распахнулись с оглушительным, властным стуком, будто удар топора по моему собственному гробу. Я шагнула вперед, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то унять предательскую дрожь в коленях.

В отражении стекла я видела, как мои распущенные волосы цвета спелой пшеницы сияли в огненном свете, падая на тонкие, почти прозрачные плечи.

Служанки облачили меня лишь в легчайший, струящийся шелк цвета молока, который скорее подчеркивал, чем скрывал линии моего тела. Халат пока что скрывал всё это, но надолго ли?

Воздух в комнате был неподвижным, пропитанным сладковато-терпким запахом выдержанного вина и чем-то еще — резким, животным, отталкивающим ароматом мужского пота.

Наиль сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами и пустыми кубками. Его лицо, обычно сдержанное, теперь было раскрасневшимся, наверняка от выпитого вина, которое он лениво потягивал, развалившись в кресле. Но больше всего пугали глаза — они блестели нездоровым, мутным огнем, в котором плавилось вожделение.

— Розалинда, моя дорогая! — голос прозвучал слишком громко, слишком радушно, после того как он поднялся на ноги. — Присаживайся. Не стой на пороге, как провинившаяся служанка.

Вот и началось. Весь мой мир съежился до этой комнаты, до этого стола, до его протянутой руки. Один лишь его взгляд, ползущий по моей шее, груди, талии, и меня коробило изнутри.