Старуха - Анна и Валентина Верещагины

На удивление, голос бабки в моей голове молчал. Полная, давящая тишина. Наверное, даже она понимала, что сейчас никакие наставления не помогут. Ее слова только ранили бы сильнее, заставляя чувствовать себя ещё более жалкой.

Я кивнула, заставив уголки губ дрогнуть в подобии улыбки, и приняла протянутый им кубок. Вино пахло дубом и специями, но на вкус было крепким, обжигающим горло.

Сделала маленький глоток, едва сдерживая позыв закашляться. Выпивать я не привыкла — мне претила сама мысль потерять контроль, а опьянение лишь обостряло тошноту от происходящего.

— Ты сегодня была великолепна, — Наиль откинулся в кресле, окидывая меня оценивающим, медленным взглядом, от которого хотелось закрыться руками и сбежать. Казалось, будто с меня сорвали все слои одежды, оставив нагой и беззащитной под теплым и уютным светом люстры. — Прямо богиня. И знаешь, Розалинда, — он наклонился вперед, и его дыхание, сдобренное вином, достигло моего лица, — я не могу ждать вечно. Империи нужен крепкий, здоровый наследник.

Слово «наследник» ударило меня с такой силой, что в глазах потемнело. Оно было не абстрактным понятием, а конкретным, пугающим приказом.

В воспоминаниях тут же, с болезненной ясностью, всплыли картины прошлых ночей. Не те первые, робкие, когда я еще верила в сказку. А те, что пришли после. Те ночи, которые я тщательно хоронила в самых темных чуланах памяти, но которые вылезали наружу в кошмарах, заставляя просыпаться в холодном поту с криком, зажатым в подушке. Ледяной ужас сковал каждую мышцу, но я знала на уровне инстинкта: спорить, умолять, пытаться отговорить — бесполезно. Это только разозлит его.

— Не сопротивляйся. Перетерпи.

Я опустила глаза в пол, чувствуя, как горячие, предательские слезы подступают комом к горлу, жгут нос.

Влажная рука легла на мою. Прикосновение было отвратительным. Каждое движение его пальцев по моей коже вызывало внутреннюю дрожь. Я закрыла глаза, впиваясь зубами в нижнюю губу до боли, пытаясь подавить рыдания, которые рвались наружу.

Наиль стал для меня омерзительным не из-за внешности.

Нет.

Он был статен, с правильными, хоть и грубоватыми чертами лица, густыми темными волосами. Выше меня на голову, с крепким телосложением мужчины, привыкшего к седлу, хотя и без той грубой массы, что была у дозорных рыцарей на плацу. Раньше, в самом начале, этот облик, эта утонченная сила даже нравились мне.

До той первой пощечины. Именно тогда я поняла: он уродлив внутри. Гнилой, испорченный, жестокий.

Глава 19.2

Я до сих пор помню тот вечер с кристальной, проклятой ясностью — когда он сбросил маску и показал свою истинную, мерзкую суть. Все началось с его ярости из-за проблем на северной границе.

Тонеронцы нарушили договор о беспошлинной торговле и перекрыли караванный путь через пихтовое ущелье. Поговаривали, будто их князь нашел поддержку у островных контрабандистов. Для Наиля это было личное оскорбление, удар по его авторитету и казне.

Я, глупая, ничего не смыслящая в политике девочка, попыталась его утешить. Принесла ему вина, сказала какие-то ободряющие, пустые слова, положила руку на его плечо. В ответ на мою наивную попытку быть «хорошей женой» я получила сокрушительную пощечину, от которой звон стоял в ушах, а вкус крови заполнил рот. А затем на меня обрушился шквал правды — грязной, пьяной, беспощадной. Он кричал, что я «безмозглая кукла», что моя «девичья дрожь» ему осточертела.

Я узнала, какой жалкой, ничтожной и ненужной была в его глазах на самом деле. Это было как если бы стена, на которую я опиралась, внезапно рухнула и погребла меня под обломками. Но я бы выдержала и это. Ради нашего счастья...

О чем я только думала своими наивными мозгами?

Слова — они ранят, но заживают, однако той ночью Наиль впервые… перестал быть человеком.

Он не стал дожидаться, пока я отойду от шока.

Когда-то нежные поцелуи стали ранами от укусов, оставлявшими синяки на шее и плечах, кровоподтеки.

Когда я попыталась оттолкнуться, он придавил меня всей своей тяжестью, его дыхание хрипело у самого уха. Я умоляла, но мои слова тонули в его пьяном рычании. Это было не соитие, а акт доминирования, уничтожения моей чистоты. Моих искренних чувств, что не успели окрепнуть.

Боль была острой, раздирающей, каждый толчок казался ударом ножа. Я лежала, уставившись в балдахин кровати, чувствуя, как от меня отдаляется всё — свет, звуки, сама надежда. Я была просто куском плоти, над которым совершали насилие. А потом наступила пустота, холодная и всепоглощающая.

После этого всё изменилось. Навсегда... Зародыша любви больше не было. Он просто не выжил.

Ночи превратились в предсказуемую, отвратительную пытку. Я научилась уходить в себя, в тот самый внутренний чулан, пока моё тело подвергалось всяческим издевательствам.

Днём перестало светить солнце — потому что слуги, в частности моя тогдашняя фрейлина Саша, с которой я по глупости делилась слезами, распустила перекошенные слухи. Шепотки за спиной, злорадные взгляды стали моей новой реальностью. И в этой темноте моя детская, отчаянная доверчивость потянулась к тому, кто всегда казался оплотом доброты и понимания — к маркизе Лии Паолини.

Я жаждала совета, поддержки, хоть какого-то сестринского тепла. А она… она самым мерзким, изощренным способом воспользовалась моим доверием. Её «утешения» всегда содержали яд, её советы заводили в тупик, а мои самые сокровенные страхи и неуверенность она, как я потом поняла, тут же доносила до Наиля и его близкого окружения, выставляя меня слабой и недалекой. Она играла на моей наивности, как искусный скрипач.

После этого наши с Наилем и без того испорченные отношения окончательно превратились в адову бездну. Он, почуяв мою полную беззащитность и отсутствие даже призрачной поддержки при дворе, стал ещё более жестоким. Он унижал меня при каждом удобном случае — колкими замечаниями за столом, пренебрежительным тоном перед советниками, демонстративной холодностью. Он доводил до слез, а потом насмехался над этими слезами. Разве что не взял силой при всех — но иногда его взгляд в переполненном зале говорил так ясно, что я чувствовала себя абсолютно голой.

Пережив всё это, видеть его взгляд, полный этого нового, животного восхищения и желания… От этого тошнило сильнее всего.

Он отвратителен.

Грязная, самодовольная свинья.

Двуличная тварь, которая может одним вечером разбить тебе лицо, а другим — смотреть как на желанный трофей.

Стоя сейчас, ощущая на себе его липкий, влажный взгляд, меня буквально выворачивало наизнанку. Тошнота подкатывала к горлу горьким комом.

Казалось, он чувствовал... Знал, как был мне неприятен,