Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Он был тем самым призраком, что являлся мне в тишине ночей, тем самым именем, выжженным в памяти вопреки всем запретам и доводам рассудка. Призрак обрёл плоть и теперь шагал по паркету, рассекая толпу своим спокойным, уверенным присутствием.

Весь мир сузился до одной точки — до него.

— Вот ведь мальчишка... Дыши, Розалинда, — голос бабки сухой и чёткий, будто удар хлыста. Она чувствует, как пошёл трещинами мой идеальный фасад, кропотливо выстроенный её наставлениями, — расслабь лицо! Паршивка!

Я пытаюсь! Боже, как же я стараюсь... Но его приближение — не волна. Это гребаный оползень, сдвигающий почву под ногами!

Каждая клеточка тела звенит от натянутого, как струна, напряжения. Кровь гудит в висках, а ладони под кружевными перчатками становятся ледяными и влажными.

Вот он. Останавливается. Взгляд, со слегка подрагивающими ресницами, находит мои глаза и задерживается.

На секунду...

Еще на одну...

Дольше, чем предписывает протокол.

Дольше, чем дозволено...

Это мгновение длится целую вечность. Никто, кажется, не замечает этого крошечного, но чудовищного нарушения дистанции. Никто... кроме Марии.

Слышу, как она чуть втягивает воздух, замечаю боковым зрением, как её пальцы бессознательно сжимают складки юбки.

– Ваше Императорское Величество, — раздаётся голос.

И всё.

Мир рушится и собирается заново вокруг этого звука.

Его голос…

Он не просто низкий. Он — как самый дорогой, самый густой бархат, что мягко падает в полной темноте, укутывая, лишая воли. От этого звука по спине, от самого основания позвоночника до затылка, бегут мурашки. Не холодные, а горячие, трепещущие.

Чувствую, как слабеют колени. Как дрожат пальцы.

Это предательское тело!

Заставляю мышцы лица растянуться в улыбку. Ту самую, безразличную, светскую улыбку императрицы. Чисто механическое движение, в то время как внутри меня бушует шторм, сметающий все берега разума, когда он приближается и обменивается с Наилем парой дежурных фраз, я чувствую приятный аромат. Теплого дерева, бергамота и чего-то еще... в меру сладкого.

Эмоции, которые я заковывала в лед и прятала в самый дальний сундук души, вырываются наружу, бьются о рёбра, требуя выхода.

Паника, дикая, запретная радость, страх разоблачения, безумная надежда — всё смешалось в один клокочущий вихрь, который заглушает даже назойливые вопли старухи.

Дальше всё тонет в молочном, густом тумане. Я киваю. Что-то говорю в ответ, но свои собственные слова не слышу. Кто-то ещё подходит, произносит что-то. Их лица — размытые, незначительные пятна, их слова — бессмысленны где-то на периферии сознания. Я не помню никого и ничего. Только его глаза, смотревшие на меня так, будто видели сквозь слои парчи, бриллиантов и грима... Как тогда у дверей художника.

Я прихожу в себя от прикосновения. Твёрдого, властного, привычного, отвратительного — на моей руке.

Император.

Его пальцы сжимают мои перчатки с откровенной собственнической силой, переплетают наши пальцы.

Приглашает на танец.

Обязательный, церемониальный танец, который должен поставить жирную, победную точку в этом светском сезоне, показав всем единство и незыблемость трона.

— Что ж… — мысленно вздыхает во мне та девушка, только что пережившая собственное крушение.

Придётся танцевать.

Снова натянуть на лицо эту тяжелую, позолоченную маску. Сделать глубокий, предательски дрожащий вдох в тесном корсете. Изображать ту, кем я, кажется, уже никогда не смогу быть на самом деле. Хотя бы до последних аккордов этой бесконечной мелодии.

Глава 18.1 Розалинда

***

Император протянул руку — не приглашая, а утверждая. Ладонь, широкая и сильная, лежала перед ней бесспорным фактом. Розалинда, подчиняясь вековому ритуалу, вложила свои пальцы в его хватку. Её собственные пальцы, спрятанные под тончайшим кружевом перчаток, подрагивали. В этот момент дирижёрская палочка взметнулась вверх, и звуки оркестра мощной, слаженной волной хлынули в зал, заполняя собой малейшую пустоту. Они закружились.

Движения Наила безупречны, как отточённая механика часов: уверенные, властные, не оставляющие места случайности. Он вёл императрицу с неоспоримым мастерством, заставляя паркет скользить у неё под ногами, а когда её взгляд на мгновение встретился с его, её внутренне передернуло.

В привычной глубине его глаз, всегда холодных и расчётливых, плескалось нечто новое, чуждое — живая, трепещущая искра неприкрытого, почти животного желания. Оно не было завуалировано политикой или долгом, а было направлено прямо на неё, и эта откровенность застала Розалинду врасплох, будто удар по лицу. Блондинка чувствовала обжигающее дыхание у своего виска — ровное, владеющее собой... Ещё более пугающее.

Рука на её талии являлась не просто опорой, а была крепкой, почти болезненной хваткой, заявляющей о праве собственности. Дабы не дрогнуть, не выдать внутреннюю панику, она закрыла глаза, погрузившись в спасительную темноту под веками. И там, в этой темноте, родилось спасение.

Она представила того мужчину.

Эрик Кальвини.

Представила, как его рука лежит на её талии — не сжимая, а едва касаясь, словно боясь причинить малейшую тяжесть. Представила его взгляд, обращённый к ней — мягкий, полный безмолвного понимания. В нём не было императорского огня, пылающего владением, а лишь тихая глубина, в которую так хотелось погрузиться и забыться.

И вот, под звуки реального оркестра, начался её танец. Тот, настоящий. Танцевала не она с Наилем, а её душа — с Эриком. В этом воображаемом, воздушном пространстве не было места законам тяжести или дворцового этикета.

Каждый поворот был наполнен не муштрованной грацией, а лёгкостью взаимного доверия.

Каждое прикосновение, такое ясное в её фантазии... Было лишено силы и несло лишь нежность.

В его объятиях она не вышагивала, отбивая такт, — она парила, чувствуя, как их души находили друг друга сквозь шум зала, сливаясь в немыслимом, бесшумном унисоне. А в это время реальное её тело продолжало описывать идеальные круги в центре бального зала.

Гости, затаив дыхание, наблюдали за императорской четой. За отточенными па, синхронными движениями, грациозными поклонами — картиной холодной, безупречной гармонии. Никто не мог и предположить, что разум и сердце женщины в сапфировом платье витают в совершенно ином измерении.

В конце вальса Наиль внезапно, с жадностью, притянул девушку ближе, чем того требовали фигуры танца. Горячее и влажное дыхание опалило кожу на её щеке, заставив внутренне содрогнуться и выпасть из сладкого мира грёз.

— Тебе удалось меня удивить, Розалинда. И порадовать, должен признаться, — прошептал он. В низком голосе звучало редкое, оттого лишь более устрашающее удовлетворение. — Ты достойна награды.

Когда стихли последние, торжествующие аккорды и зал взорвался сдержанными аплодисментами, в её сознании прозвучал резкий, хрипловатый голос старой бабки: «Не вздумай! Никаких глупостей и чтобы твои глаза даже не дрогнули в сторону того мужчины,