Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Воздух сгустился, напрягся, словно в ожидании грозового разряда. Все взоры, полные почтительного любопытства, устремились кверху, к величественной лестнице.

И когда они появились в дверном проеме, окаймленном позолотой, атмосфера вокруг императорской пары буквально заискрилась. Даже самые искушенные, пресыщенные зрелищами придворные почувствовали, как по спине пробегает холодок благоговейного трепета.

Это было не просто присутствие монаршей особы — это было явление.

Юная императрица, еще недавно казавшаяся такой же хрупкой и пугливой, как лесная лань, преобразилась до неузнаваемости. Она не шла — она плыла, будто не касаясь пола, каждый ее шаг был отмерен безмолвным, властным ритмом. Ее лицо, всегда миловидное, теперь казалось высеченным из холодного мрамора. Взгляд, скользнувший по залу, ледяным, пронзительным, омраченным едва уловимой, но безошибочно читаемой в уголках губ стервозностью. Это не была грубость — это был высший пилотаж высокомерия, упакованный в безупречные светские манеры.

Розалинда Винтеборн приковывала к себе внимание сильнее, чем сам император в своих регалиях.

Ее стан, прямой и негнущийся. Ее плавные, словно замедленные движения источали ауру новой, неведомой и потому пугающей силы.

Она уже не была той девушкой, что робко прятала взгляд за спиной статс-дамы. Она была императрицей. И это неоспоримое осознание пронзило каждого в этом зале.

Как один, сотни голов склонились в низком, почтительном поклоне. Но даже опустив глаза, все продолжали внутренне впиваться в нее взорами, провожая каждое движение. Ее платье — глубокого, насыщенного сапфирового цвета — было шедевром. Тяжелый бархат, казалось, вобрал в себя всю темноту ночного неба, а вышивка серебряными нитями и россыпи бриллиантов мерцали, как далекие звезды. Ослепительный наряд не подавлял, а, наоборот, вступал в странную, могущественную гармонию с неприступным ликом девушки, усиливая впечатление ледяной, недосягаемой красоты.

Проходя по залу, Розалинда несла с собой волну почти физического давления. И когда ее путь пролег мимо Эрика Кальвини, случилось нечто, от чего у мужчины перехватило дыхание. Она, не замедляя шага, чуть приподняла подбородок. Этот едва заметный жест — не взгляд, а именно движение головы — был исполнен такого бездонного осознания собственного превосходства, что у Эрика в груди все сжалось в тугой, болезненный узел.

Сердце гулко ударило о ребра, кровь отхлынула от лица.

Он не верил своим глазам.

Это сияющее, холодное божество в сапфирах — была ли она той самой девушкой?

Его взгляд, против воли, прилип к ее удаляющемуся силуэту, к мерцающей ткани платья, к царственному изгибу спины, пока она не скрылась из виду в толпе ярких пятен.

Императорская чета заняла свои места на возвышении, и тут же, словно железные опилки к магниту, к ним потянулась вереница придворных.

Фрейлины, точно стайка изящных птиц в пастельных платьях, одна за другой приближались, делали глубокие реверансы, едва осмеливаясь коснуться воздуха поцелуем в сторону руки императрицы, и бесшумно занимали отведенные им места позади дивана. Сам император Наиль, вместо трона, сел рядом с ней и не сводил глаз.

Взгляд был слишком пристальным, изучающим. При одном лишь виде того, как она, небрежно-изящно, поправляет складку своего платья, по его рукам пробежали мурашки — смесь изумления, гордости и смутной тревоги.

Юная императрица притягивала к себе слишком много внимания, высасывая из пространства весь свет и фокус. И в какой-то мере, глубоко в душе, это льстило ему. Этот ослепительный, опасный алмаз был его драгоценностью, его императрицей.

Глава 17.2

Розалинда Винтеборн

Во дворце нечем дышать.

Каждый вдох даётся с трудом — корсет из китового уса сжимает рёбра стальными обручами, заставляя лёгкие работать поверхностно и часто. Тяжёлая парча платья, расшитая белыми золотыми нитями, не столько греет, сколько колет кожу через тонкую бельевую рубашку, оставляя на теле невидимые следы. Волосы, уложенные в сложную прическу из локонов, струящихся по спине, пронзены сотнями невидимых шпилек. Каждая тянет кожу к затылку, где легкое движение головы отзывается тупой болью в висках.

Как же я хочу уйти… Не в эти парадные залы с позолотой, сверкающем мавзолее этикета, что слепят глаза, а в мои личные покои, где пахнет воском свечей и сушёной лавандой.

И вот она... Выстроилась передо мной — нескончаемая вереница лиц.

Вот канцлер с его вечно поджатыми губами и взглядом, просчитывающим выгоду, а рядом его супруга, чьё лицо, кажется, навсегда застыло в гримасе недовольства миром. Эта старая змея так и ищет, куда бы вонзить своё жало, чтобы ужалить побольнее и почувствовать сладость чужой неловкости.

Вот и Лия Паолини подоспела, моя «любимая» статс-дама, чья улыбка — шедевр лицемерия. В глубине глаз женщины плещется зелёная, тихая зависть, которую я чувствую кожей.

Только рядом стоящая Мария преданной тенью, своим спокойным, ровным дыханием и тёплым, участливым взглядом хоть немного приглушает эту внутреннюю дрожь.

Ко мне подходят придворные, один за другим, образуя живую, почти бесконечную цепь. Их слова — искусно отточенные комплименты, рассыпающиеся вокруг, подобно блёсткам, что я часом ранее случайно обронила.

— Ваше Величество, вы затмили звёзды!

— Этот сапфировый оттенок создан для вас!

— Такое благородство осанки...

Они осыпают меня этими фразами, будто я не человек из плоти и крови, а мраморная статуя богини — прекрасная, холодная и бездушная реликвия.

Они не видят меня.

— И слава богу!

Они видят трон, корону, символ.

— Радуйся, что это, а не твой позорный силуэт, извергающий из себя содержимое желудка... Ой, всё!

Не смогла сдержать себя и всё-таки закатила глаза.

Лия Паолини, вписавшаяся в мой круг с хищной грацией, лишь слегка приподнимает уголок губ, но в момент, когда я закатила глаза, вдруг побледнела.

Ой...

— Аха! Ой не могу! — заливисто расхохоталась Роза.

Чувствую, как взгляд маркизы сканирует, оценивает каждый стежок, каждый камень, ищет малейшую потёртость на моем идеальном фасаде. Но я не могу позволить себе отвлечься и натягиваю на губы дружелюбную улыбку. Маркиза проходит к соседнему дивану, где теперь начинают располагаться мои статс-дамы.

И вдруг — резкая тишина.

Не в зале, где по-прежнему гремит оркестр и гул голосов, а во мне. Потому что я вижу, как замирает Мария.

Полностью.

Будто она превратилась в изваяние.

Её взгляд, обычно ясный и тёплый, теперь полон чистого, немого ужаса.

— Чего это она?

Медленно поворачиваю голову вслед за её взглядом, и моё сердце не просто замирает — оно обрывается, проваливается в бездну, а потом с сокрушительной силой, от которой темнеет в глазах, ударяет обратно в грудную клетку.

Этот мужчина…

Это он.

Эрик.

Время спотыкается и останавливается. Гул зала превращается в отдалённый, ненужный шум, будто