Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Цзи Боцзай, ни капли не смутившись, чуть наклонил голову, сравнивая стороны лица, словно добиваясь нужной степени «изысканной запущенности», и ответил спокойно:

— Она ничего узнавать не станет. Она лишь обрадуется — мол, наконец-то я и мои покои не имеем с ней ничего общего.

Он провёл рукой под глазом, добиваясь тонкой линии «усталой обречённости», в которой чудесным образом уживались беззащитность и холодная красота.

— А зная это, вы всё равно… бегом туда, — буркнул Луо Цзяоян, не успев сдержать язык.

Он сразу понял, что сказал это вслух. Уловив недобрый прищур императора, поспешно вывернулся:

— Я лишь хотел сказать… Обыкновенных женщин легко склонить к покорности. Но барышня Мин — не такая. Ваша светлость всё делаете правильно.

Цзи Боцзай смотрел на тонкий налёт золы, прилипший к пальцам, и говорил почти отрешённо:

— Раньше я тоже так думал. Что она не такая, как другие. Что она — гордая, неприступная, и потому нужно идти в обход, выстраивать хитроумные ходы, шаг за шагом затягивать её в мой мир.

Он выдохнул и смахнул с пальцев лишнюю пыль.

— Но теперь я понимаю — я ошибался.

— Всё, что я делал, чтобы удержать её, — это всё было лишь потому, что я хранил её в сердце. Но я выбрал не те средства. И этими руками, что так стремились к ней, я сам же и оттолкнул её всё дальше и дальше…

Он посмотрел в сторону, туда, где начинался двор Мин И, и голос его стал твёрже:

— На этот раз — никаких приёмов. Если ей нужна только искренняя душа, я отдам её всю. Без остатка.

Луо Цзяоян стоял в молчании, поражённый.

Он знал этого человека как хладнокровного стратега, чьи решения невозможно было предугадать, как безупречный меч в ножнах — молчаливый, но смертельно точный. Но сейчас — перед ним был просто мужчина. Одинокий, с раной в груди, но всё ещё державшийся за надежду.

Да даже когда сражались за Чжуюэ, и то легче было.

Так и сказал однажды Чу Хэ: у Цзи Боцзая внутри — темная яма, наполненная злобой, и держится он в этом мире лишь на ненависти. Как только взошёл на трон, первым делом вырезал всех врагов. Даже прежнему да сы из Му Сина не дал покоя, сдавив в клочья, как ястреб цыплёнка.

И вот теперь Луо Цзяоян, глядя на него, видел не леденящего кровь императора, не стратега, что умеет разгадывать любую интригу — а просто юношу, заплутавшего и уставшего, упрямо идущего на свет, которого никто больше не видит.

— У вас ведь вся Поднебесная под рукой, — не удержался он, нарушая молчание. — Неужто не найти другую, что была бы хотя бы похожа на барышню Мин?

Цзи Боцзай чуть кивнул:

— Я тоже так думал.

В первые месяцы после восшествия приближённые наперебой старались угодить, и однажды кто-то привёл во дворец девушку — похожую на Мин И, как две капли воды. Черты схожи, даже манеры натренированы, говорила, и голос специально ставила.

Но…

— Это всё не то, — он выдохнул. — Она — не Мин И.

Она не угадывала его мысли с полувзгляда. Не понимала молчания. Не чувствовала, что за словами кроется.

Мин И — стоило ему только чуть наклониться, чуть сжать ладонь — и она уже знала, что он сейчас скажет. Она понимала его, как никто в этом мире.

А та другая… только вежливо ждала его повеления. Без души. Без искры.

Он посмотрел на свои ладони.

— Мне не нужна «похожая». Мне нужна — она.

Он и сам когда-то злился на себя за то, что рядом с Мин И не может спрятать ни одной мысли. Это ведь самое опасное для государя — когда кто-то читает тебя, как открытую книгу. Но теперь, когда она, казалось, остыла к нему, когда в её глазах больше не отражался ни страх, ни волнение, он вдруг понял: и трон этот ничего не стоит, если на нём так одиноко.

Они были рядом в самые трудные времена.

В Му Сине действовали, как одно целое — без слов, без споров, точно два клинка в одном ножнах. На полях сражений Чжуюэ он прикрывал её спину, а она — его. Они вместе воздвигали щиты, когда на них обрушивались потоки вражеской ярости. Когда кровь заливала глаза, они становились друг для друга опорой — он поднимал её, она поддерживала его.

И не только сражения были их общей историей.

Они вместе смотрели на млечный путь, раскинувшийся над Му Синем, там, где звёзды падали, как жемчужины с неба.

В Фэйхуачэн они видели, как лепестки тысяч цветов взмывают в небо, закручиваясь в ароматный вихрь, будто сама весна решила станцевать для них.

В Цансюэ, посреди лета, они стояли под неожиданным снегом — белые хлопья ложились на их плечи, а в тишине слышно было только их дыхание.

В Чжуюэ они встретили солнце, похожее на серебряную чашу, вырастающую из-за горизонта, — и ни один луч не был таким ярким, как её улыбка в тот миг.

В Чаояне вместе смотрели, как золотой трёхногий ворон пробивает собой рассветные облака и восходит над миром.

Он всегда считал, что жизнь его — пусть и тернистая, но всё же насыщенная. Он видел кровь и победы, предательства и триумф.

Но стоило взглянуть глубже… и становилось ясно: всё, что в его жизни было по-настоящему ценным — было связано с ней.

Раньше он думал, что любовь — это красивые слова. Позже — что любовь измеряется золотом и драгоценностями. А теперь понял: всё, что можно воплотить в вещи или действие — не любовь.

Любовь — это слишком большое чувство. Оно охватывает всю жизнь человека. И только тогда, когда над его гробом закроют крышку, можно будет с уверенностью сказать: «Он любил».

Колёса звериной повозки стучали по камню, когда повозка въехала во внутренний двор резиденции да сы. Луо Цзяоян всё ещё пребывал в раздумьях, словно что-то понял, но всё же не до конца. Он обернулся и пристально взглянул на Цзи Боцзая.

— Когда вы вернётесь во дворец, Ваше величество? — спросил он.

Боцзай приподнял полог, щурясь на залитые солнцем строения впереди.

— Очень скоро, — сказал он спокойно. — И когда я вернусь, у вас уже будет императрица.

Луо Цзяоян моргнул, глядя на него. В этот миг в Цзи Боцзае вновь проступило что-то от того непобедимого полководца, каким он был на поле боя, того,