Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

Он глубоко вдохнул, как перед боем, и, не говоря ни слова, вытащил из-за пазухи лепёшку с луком — ту самую, которую берёг весь день, подогревая внутренней юань. Без лишних слов он протянул её вперёд, положив перед Мин И.

Та как раз проглотила последнюю ложку сладкой каши и подняла глаза — перед ней уже лежала ещё теплая, ароматная лепёшка с золотистой корочкой.

Аромат лепёшки был мгновенно узнаваем — Мин И уловила его с первого вдоха. Это был тот самый запах, тот же вкус, что витал на улицах Му Сина, у того самого старого торговца на углу.

Глаза её тут же загорелись. Она уже потянулась за лепёшкой, но, заметив, кто её протягивает, замерла, с долей неловкости подняв взгляд.

— Это… от Вашего Величества?

— Да, — кивнул Цзи Боцзай, при этом скользнув холодным взглядом по Сыту Лину. Его голос был сдержан, но в нём явно пряталась невыраженная горячка. — Я знал, что тебе по вкусу именно эти лепёшки. Потому велел найти того самого торговца из Му Сина. Привёз его во дворец, держал в покоях две недели. Он успел напечь столько луковых лепёшек, что хватило бы на целый гарем. Просто… не было подходящего случая передать тебе.

Мин И в изумлении приоткрыла губы. Она колебалась — этот жест застал её врасплох. Но потом слабо усмехнулась:

— Если бы Ваше Величество действительно хотел, чтобы я попробовала их… разве не проще было бы отправить торговца прямо в мой задний двор?

Цзи Боцзай не отводил взгляда. Его голос стал глубже, теплее:

— Тогда у меня не было бы причины приносить их тебе лично.

Так откровенно он не говорил с ней, пожалуй, никогда. И стоило словам слететь с губ — как уши у него тут же запылали от смущения.

Мин И растерянно замерла. Взгляд скользил от его лица — к лепёшке, и обратно. Принять — значило признать значение жеста. Не принять — откровенное оскорбление. Она чувствовала себя неловко, словно стояла на краю чего-то необратимого.

В этот момент, словно почувствовав её замешательство, Сыту Лин спокойно протянул руку и перехватил лепёшку.

— Сложно не заметить, как Ваше Величество бережно относится к вкусам своей сестры, — произнес он с мягкой улыбкой, но в его глазах читалось нечто большее. — Однако, возможно, сейчас не самый подходящий момент для жирной пищи. Желудок может не справиться с такой нагрузкой. Позвольте ей немного постоять, чтобы она остыла, а потом она сможет насладиться ею с большим удовольствием.

Он поставил лепёшку рядом с чашей каши, действуя с таким непринуждённым вниманием, будто с детства был её служителем.

Цзи Боцзай прищурился, глядя, как Сыту Лин без тени колебания отставил лепёшку в сторону, будто это была вовсе не лепёшка, согретая юань самого императора, а пустяк. Его голос прозвучал тихо, но колко:

— О, а как же на этот раз, сановник Сыту? Почему не скажешь, что я уже пользовался этим приёмом с кем-то раньше?

Сыту Лин расплылся в улыбке, по-мальчишески искренней:

— Ваше Величество, да что вы! Я всегда говорю только правду. Обвинения, тем более ложные, — не по мне.

— Да ну? — холодно отозвался Цзи Боцзай, в голосе едва заметная насмешка. — Если бы ты не напоминал совей сестре Мин при каждом удобном случае, каким «хитрым и расчетливым» я был, возможно, в её глазах я бы до сих пор не выглядел как бесчувственный, коварный правитель с ледяным сердцем.

— Ваше Величество опять же скромничаете, — вежливо кивнул Сыту Лин. — Ведь вы и есть такой человек.

В зале воцарилась неловкая тишина. Те, кто в соседней комнате перекусывал и пил чай, настороженно повернулись в сторону внутреннего покоя — там назревала буря.

Мин И не стала ждать, пока мужчины пойдут дальше — она метнулась вперёд и ловко вклинилась между ними. Руки вытянула в стороны, одного удержала правой, второго — левой, будто рассекала напополам два вихря.

— Хватит! — её голос был тих, но непреклонен. — Здесь не место для ваших разборок.

Но стоило ей прикоснуться к ним — оба, словно по негласному сговору, рефлекторно развернулись и почти одновременно… вцепились в неё.

Сыту Лин взял её за запястье — уверенно, чуть сильнее, чем позволяли приличия. Цзи Боцзай ухватил за локоть, его ладонь была горячей, а юань плотно скользила под кожей, будто уговаривая: «Не отпускай».

И оба — хоть внешне и сохраняли спокойствие — применили в захвате по капле скрытой тёмной силы.

Мин И застыла между ними. Словно под аркой двух несущихся лун.

— Сестра Мин, пойдёмте, сядем вместе, — мягко сказал Сыту Лин, взгляд его светился искренностью.

— По уставу, — холодно отозвался Цзи Боцзай, — первой сажусь я. Она должна идти следом.

Мин И оказалась между ними словно игрушка на растяжке — каждый тянул её в свою сторону. Взгляд у неё помутнел, и через миг лицо стало таким же тёмным, как небо перед грозой.

— Отпустите. — Голос её прозвучал спокойно, но в нём звенела сталь.

Оба мужчины словно очнулись. Они вздрогнули — и разжали пальцы одновременно, будто горячий уголь из рук выронили.

Мин И молча поправила рукава, выровняла пояс, и, не поднимая головы, натянуто улыбнулась:

— Как вы между собой выясняете, кто важнее — ваше дело. Но меня в свои перетягивания не впутывайте. Я — не трофей и не канат.

Сыту Лин заметно побледнел, глаза его чуть покраснели от внутреннего смятения. Он тут же шагнул ближе, обеспокоенно глядя на её запястье:

— Сестра Мин, я не слишком сильно схватил? Больно?

А его голос, хоть и тихий, дрожал.

Цзи Боцзай тоже задержал взгляд на её руке. Он сжал кулаки, явно сдерживаясь, и после паузы всё же произнёс:

— Прости.

Эти два коротких слова прозвучали с такой неестественной гладкостью, что Цинь Шанъу, стоявший рядом, чуть не поперхнулся от удивления.

Прости? Он сказал «прости»?

Он — Цзи Боцзай, который даже в детстве отказывался признать вину, даже когда ломал что-то своими руками, даже тогда не каялся.

А теперь… говорит это с такой лёгкостью, будто делает это не впервые.

Цзи Боцзай уже не обращал внимания на сцены между Мин И и Сыту Лином. Вдруг ему показалось: может, этот юнец и не так уж глуп, как он думал. Лишённый стыда, свободный от условностей — говорит прямо, чего хочет, и не боится показаться навязчивым.

А ведь и правда… Зачем человеку эта бесконечная гонка за лицом и достоинством, если в итоге он всё