Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

— Уточните, пожалуйста, в какой именно статье говорится о запрете меж городских браков?

— Торгующих женщинами — казнить без пощады… — возмущённо повторил вслух представитель Цансюэ, ткнув пальцем в строку свитка. — Это кто такое постановил?! — лицо его налилось краской, голос гремел. — В нашем городе женщины — это богатство, а не что-то, что должно быть вне торговли! Мы с детства росли с этим понятием. Если вы объявляете торговлю женщинами преступлением — как тогда нашим мужчинам вступать в брак с женщинами из других городов?!

В зале повисла тяжёлая тишина. Но Мин И лишь лениво откинулась назад, и усмехнулась, не скрывая насмешки:

— Интересная у вас логика. То есть женщины из других пяти городов должны просто так ехать в Цансюэ, чтобы их там купили, как скот на рынке? Тоже мне «брак».

Едва он услышал её голос, как в лице представителя Цансюэ, господина Тань, что-то перекосилось. Он буквально задрожал от злости и выдал:

— Я с самого начала говорил — не хочу участвовать в этом совете! Если здесь за одним столом сидят женщины, ещё и возомнившие, будто могут вершить судьбу городов, — что это за безобразие вообще? Всё, что тут говорится — смехотворно и позорно! Это уже не совет, а ярмарка глупостей!

С этими словами он резко отодвинул стул, громко скрипнув им по полу, и демонстративно встал, собираясь уйти.

На главном месте Цзи Боцзай всё это время хранил выражение ледяного спокойствия. Но теперь он медленно повернулся к нему, в глазах блеснула опасная тень. Улыбка на его губах была тонкой, но до пугающего холодной:

— Господин Тань, выходит, вы не только женщин презираете, но и меня — не особо боитесь? Раз вам неинтересно сидеть на совете, куда я лично вас позвал — выходит, и моё слово для вас ничего не значит?

Рука Тань Цзуна чуть дёрнулась. Он застыл, тело напряглось. И после короткой паузы он, скрипнув зубами, снова опустился на стул. Но вся поза его была упрямая, ожесточённая.

— Цансюэ давно страдает от нехватки женщин, — процедил он. — Уже в каждом племени рождение детей — вопрос выживания. Это первоочерёдная проблема моего города. И я не намерен слушать, как какая-то девчонка, ни разу не бывавшая в наших местах, смеет говорить о том, как нам жить.

— А разве не из-за вашей же торговли женщинами в Цансюэ теперь такая беда? — холодно спросила Мин И, поставив чашку на стол и пристально глядя на Тань Цзуна.

— Женщин у вас мало, народ вымирает — и это прямое следствие ваших же собственных звериных обычаев. Я, выходит, пытаюсь спасти ваш город, а вы ещё смеете ругаться в ответ?

— Ты!.. — у Тань Цзуна затряслись усы от ярости. Он навалился на стол, уставившись на неё:

— Что за бред ты несёшь?! Женщин у нас мало не из-за торговли! Это — результат естественного отбора, борьба сильного со слабым! Сама природа решила так! Где тут торговля?!

Мин И медленно выдохнула, но в её глазах зажигался гнев — тихий, горящий изнутри, словно лезвие, что вот-вот выскользнет из ножен. Она стукнула пальцем по столу — не громко, но звеняще.

— Слабый?.. Вы уверены, что все те девочки, которых вы бросали в холодные реки ещё в колыбели, действительно были слабыми? Вы клянётесь, что если бы они выросли, то обязательно оказались бы слабее ваших хвалёных «сыновей»?

— Да! — Тань Цзун рявкнул, вскакивая и с силой ударяя ладонью по столу. — Женщина по природе слабее мужчины, и в этом нет ничего неправильного!

Мгновение — и в зале повисла мёртвая тишина.

Цзи Боцзай, сидевший всё это время без движения, вдруг плавно поднялся…

И не говоря ни слова, медленно отодвинул свой стул в сторону, точно расчёсывая воздух тенью.

Цинь Шанъу, наблюдавший за ним, вопросительно приподнял бровь — но прежде чем успел задать хоть один вопрос, Шэ Тяньлинь тоже тихо, без объяснений, отодвинулся. И не только сам — он ещё и потянул Циня за рукав:

— Сдвинься. Подальше.

Всё происходило слишком быстро. Цинь Шанъу с недоумением подчинился… и в тот же миг понял — почему.

Прямо посреди зала, точно с небес, обрушился поток чистейшей белизны — будто прорвалась завеса области миньюй, и в совет рухнула полоса чистой, ледяной духовной энергии, поглощающей всё вокруг.

Белый мрак. Тишина. Смерть.

Глава 194. Установление закона

В самом центре белоснежной области миньюй, наполненного давящей тишиной и ледяным сиянием, Мин И стояла спокойно, как в капле света, выточенной из гнева.

Она смотрела на Тань Цзуна с ровной, почти весёлой улыбкой:

— Сегодня, если вы сумеете хотя бы отрезать мне волос, — сказала она так тихо, что слова разрезали воздух острее меча, — я признаю, что женщины действительно слабее мужчин. Но если вы не сможете, вы встанете на колени и назовёте меня великая госпожа. Поняли?

Тань Цзун слышал о Мин И. О ней говорили многое — и в том числе то, что с ней не следует вступать в бой.

И, конечно, он не хотел драться. Но она бросила вызов так открыто, так вызывающе, что отказаться было бы трусостью — а у них, в Цансюэ, трусость презирали больше смерти.

Он замялся, пробормотал что-то себе под нос, пытаясь выкрутиться:

— Женщинам, конечно, свойственно горячиться… Но при чём тут драка? Это же совет, а не бой. Даже если ты и победишь, что это докажет? Это же не значит, что все женщины такие. Ты исключение.

Мин И лишь склонила голову набок и, прищурившись, бросила в его сторону два слова — как клинок:

— Никчёмный трус.

Его лицо налилось кровью.

— Что ты сказала?! — рявкнул он, делая шаг вперёд.

— Я сказала, что все мужчины в вашем Цансюэ — слабаки. — Голос её оставался всё таким же ровным, как лёд под тонкой водой. — Сверху донизу. Ни один не способен защитить ни старую мать, ни жену, ни дочь. Вы твердите, что женщины от природы слабы, но при этом выпрашиваете у других городов девушек, чтобы купить себе жену, как мешок зерна. Вы сами не даёте своим дочерям права на жизнь — а потом ещё и смеете плакаться, что женщин у вас мало.

— В Чаояне, — голос Мин И стал стальным, холодным, как клинок утреннего мороза, — женщина с рождения равна мужчине. Она имеет право читать стихи, постигать искусство юань, сражаться и служить Циньюнь наравне с любым юношей. Наши женщины — это не тень, не чья-то