Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

С тех пор как она взошла на пост владычицы, Чаоян стал меняться. Женщины обрели голос. Их положение постепенно поднималось, всё ближе подбираясь к равному. Они могли говорить, решать, участвовать. И пусть до полной свободы было далеко, но шаги делались — и женщины Чаоян это чувствовали, радовались, расцветали.

Но за пределами её города всё оставалось по-прежнему. Там — за воротами — всё ещё было темно. Там женщины оставались товаром, вещью, безликой тенью при чужой воле.

Мин И не знала, сможет ли изменить весь мир. Но знала одно:

Пока она жива — она будет бороться.

Будет спасать тех, кого другие даже не заметили.

Будет протягивать руку тем, от кого давно отвернулись.

Она просто не могла позволить, чтобы её боль… её прошлое… её трагедия… повторились хоть с одной другой девушкой.

Они продолжали идти вперёд. Мин И, не сбиваясь, рассказывала ему о планах перестройки дворца, о распределении построек, о примерных тратах — с точностью и знанием дела, как полноправный владыка.

Цзи Боцзай слушал… и одновременно — не слушал.

Он краем глаза наблюдал за ней.

Она была права — когда-то. Она никогда не была той, кого он привык любить. Не была нежной, покорной, мягкой, как цветок в вазе. Вся эта утончённость — была лишь личиной.

В её костях не хранилось ни лепестковой хрупкости, ни смирения.

В ней жила дикая трава, вольная, упрямая. Её не сломает ветер. Её не сожжёт пламя. Она растёт вопреки всему, укореняется глубже, чем кажется. И всё же…

Как ни странно, … Даже если она — не роза, а полынь, он всё равно хотел бы поместить её в нефритовую чашу, укрыть, поливать утренней росой. Смотреть с ней на восход над Чаояном, и на закат — рядом.

День за днём.

Вечность за вечностью.

Но всё это…

Всё это теперь для неё — звучит как ложь. Она не поверит ни слову.

Острая боль пронзила палец. Он вздрогнул и остановился, нахмурившись.

Мин И как раз объясняла, как можно перепланировать эту часть под главный дворец, но тут же уловила в нём перемену.

Раньше… она бы сразу бросилась с тревожным: «Что с тобой? Больно? Где?»

Теперь — она просто замерла рядом, спокойно, сдержанно.

Ничего не сказала. Только ждала, когда он придёт в себя.

Любовь… и её отсутствие — вещи, которые невозможно спрятать.

Цзи Боцзай вдруг невольно рассмеялся. Смех сорвался с губ резко, коротко… и отдался в горле горечью.

Он сжал пальцы, пряча руку в широком рукаве, словно ничего не произошло. Выпрямился, как ни в чём не бывало, и зашагал дальше — величественно, сдержанно, будто бы всё под контролем.

Мин И следовала за ним. Тихо, степенно, как подобает подданной перед своим правителем.

Шла, не отставая ни на шаг, не выдавая ни одной эмоции.

Так, словно они были просто чиновником и государем — и ничего больше.

Вместе они вошли в внутренний двор, выбрали зал, где вечером должно было пройти заседание, и велели слугам готовить помещение: устанавливать ширмы, подносить столики, расставлять сидения.

Когда всё уже начало приходить в движение, Бай Ин подошла к Мин И и негромко, почти на выдохе, шепнула у уха:

— Господин Мин Ань отправляется. Уже готов выезжать.

Он собирал вещи уже несколько дней. Скрупулёзно, терпеливо, проверяя каждый свиток, каждую коробку. Теперь всё было собрано. Мин Ань наконец был готов покинуть столицу и отправиться в дальний путь — в Цансюэ.

Мин И на миг растерялась. Пальцы сжались в складках рукава, глаза чуть расширились. Она машинально бросила взгляд в сторону — на Цзи Боцзая.

Тот даже не повернул головы. Только тихо, ровным, как отмеренным голосом произнёс:

— У тебя есть один час.

— Благодарю, — сдержанно ответила она и склонилась в формальном поклоне.

А потом — мгновенно, точно сорвавшаяся стрела — развернулась и почти бегом покинула зал.

Без Чжоу Цзыхуна рядом, без его руки, без тихого дыхания у плеча, Мин И вдруг поняла — ей даже идти трудно.

Даже шаги… неуверенные.

Слов будто бы не осталось.

Как если бы кто-то вдруг вытащил из неё стержень — и всё внутри стало зыбким, колеблющимся.

А вот Мин Ань — он был абсолютно спокоен.

Стоял, словно старый друг, не суетясь, без лишних слов.

Никаких слёз. Никакой привязанности, которую следовало бы прятать. Только лёгкость и внутренняя ясность.

— Я ухожу, — сказал он, улыбаясь. — И вместе с собой увожу всё твоё прошлое. Всё, что тянуло тебя вниз, всё, что связывало. Отныне ты свободна.

Живи как тебе хочется, Мин И. Без оглядки, без сомнений. Живи вольно, по сердцу.

Мин И смотрела на него с растерянной, почти детской непонимающей тоской. Казалось, она не до конца понимала, что он говорит. Не верила, что этот момент — настоящий.

Мин Ань усмехнулся, и у глаз его легли глубокие лучи морщинок.

— Говорят, зима в Цансюэ такая суровая, что снег может похоронить целый дом.

— Говорят, государь построил новые передвижные звериные повозки, — продолжал он с той же мягкой, рассеянной интонацией. — Одни — для грузов, другие — для пассажиров. Теперь не обязательно покупать собственный — можно просто сесть и доехать. Люди стали ближе.

— Я в путь прихватил пару корзин печёных лепёшек, — добавил он, уже поднимаясь на облучок. — Думаю, мне их хватит до самого Цансюэ.

Он махнул ей рукой, усаживаясь поудобнее:

— Госпожа, пора прощаться.

На крыше звериной повозки, под самой резной кромкой, звякнул медный колокольчик.

Звук был тонкий, прощальный, как чья-то тёплая память, отзвучавшая в сердце.

Мин Ань улыбался. Его лицо — открытое, ровное, спокойное — будто бы он прощался не с городом, не с жизнью, а всего лишь с обычным днём. Он уходил, не оставляя ни тяжести, ни сожалений.

Мин И стояла, как вкопанная. Смотрела, как звериная повозка уносит его всё дальше, всё мельче, всё — в тишину.

И только когда колокольчик уже затих вдалеке, она наконец чуть приоткрыла губы — с трудом, словно во рту был лед:

— …Пусть дорога будет лёгкой.

— Отец.

Слова сорвались с губ Мин И едва слышным шёпотом — тихим, как дыхание на морозе.

Он ушёл уже далеко. Вряд ли услышал.

Когда-то Мин Ань сам сказал: он, как и Мин Ли, не смог стать настоящим отцом. Не был рядом, не защищал, не обнял тогда, когда ей это было нужно больше всего. Но Мин И всё же знала — они с Мин Ли были разными.

Пускай жизнь их развела, пускай годы