Любовь в облаках - Байлу Чэншуан

— Это безумие! — Тань Цзун взвился, точно ошпаренный. — Даже под нашим контролем, когда всё распределено и учтено, результаты хуже год от года! А ты предлагаешь отпустить всё на самотёк? Ты хоть понимаешь, что случится? Да они же все… разбегутся! Каждая! Кто останется в Цансюэ?! С кем мы будем строить будущее города?

Мин И закатила глаза и, не скрывая раздражения, бросила:

— Вот скажите, вас самого заперли бы в хлев, обращались бы как со скотом — вы бы не сбежали? А теперь представьте: вам дали бы дом, тепло, покой, уважение. Убежали бы вы тогда? Нет, конечно. Так и женщины. Бегут не от жизни — бегут от ада.

Тань Цзун стиснул зубы, но упрямо стоял на своём:

— Но у нас в Цансюэ мужчин много, а женщин — кот наплакал. Одной дашь свободу, другой не достанется, и начнутся раздоры, распри…

— Потому и сказано: свободный выбор, — перебила его Мин И, — кто смог — тот женился. Кто не смог — пусть винит только себя. Пока вы, как чиновники, не вмешиваетесь, никто вас и винить не станет. Ни в чём.

Он ещё хотел возразить, уже раскрыл рот, но Цзи Боцзай, не поднимая глаз, лениво поднял ладонь:

— Хватит. Господин Тань, ступайте. В Чаояне вы ещё задержитесь надолго — будет время подумать. Заодно прогуляйтесь по городу, посмотрите, как живут здесь женщины.

Мин И кивнула, но после короткой паузы с нажимом добавила:

— Ах да… В моём городе за торговлю женщинами — смертная казнь. Запомните это, пожалуйста.

Тань Цзун вздрогнул. Он посмотрел на неё, как на язву на теле Империи. Девчонка, не знающая своего места, сидит среди мужчин, раздаёт приказы, держит в страхе.

Какие уж тут времена настали… — мрачно подумал он, не ответив ни слова.

Но, несмотря на всё раздражение, несмотря на упрямство и гнев, в душе Тань Цзун вдруг вспыхнула мысль, от которой защемило в груди: если бы его дочь была жива… если бы могла жить так же гордо, свободно и ярко, как эта девушка из Чаояна…

Какой же он был бы гордый отец. Какой счастливый.

Он ведь и сам понимал — централизованное «зачатие» жестоко. Не раз у него самого дрожали руки, когда подписывал приказы. Он был отцом. И когда его дочь достигла совершеннолетия, он… он намеренно позволил ей сбежать. Лишь бы её не схватили, не затолкали в казённую утробу с печатью. Он знал, что делает.

Но что мог поделать? Такова была «традиция». И изменить её — было страшнее, чем подчиниться.

Он сжал губы, пробурчал что-то нечленораздельное и замолчал.

Совет продолжался до глубокой ночи. Обсуждение закона затягивалось, то переходя в спор, то вновь возвращаясь к деталям, и казалось, что конца этому не будет.

Когда наконец объявили короткий перерыв, в зале повисла сонная, вымотанная тишина.

Цзи Боцзай машинально коснулся складки одежды на груди — там, под внутренним плащом, он всё это время бережно хранил лепёшку с зелёным луком. С момента, как он подогрел её с помощью юань, прошло уже несколько часов. Он сам не знал, зачем пронёс её сквозь весь совет…

Наверное, хотел просто протянуть — как знак. Как заботу. Как извинение.

Он искоса глянул на Мин И, с трудом подбирая мысли: как бы это сделать, чтобы не выглядеть слабо, жалко… или, упаси небо, влюблённо?

Но прежде чем он успел что-то придумать, из глубины зала к ней уже поспешно подошёл Сыту Лин, держа в руках дымящуюся чашу.

— Сестра, попробуйте! — радостно сказал он, улыбаясь так, что виднелись белые, чуть острые, словно тигриные, клычки. — Я велел поварам томить её весь день — молочная каша с ласточкиными гнёздами. Если окажется недостаточно сладкой, у меня есть мёд, — он наклонился чуть ближе, понижая голос: — целый горшочек, только для вас.

Мин И с лёгким удивлением приняла чашу, поднесла к губам и осторожно отхлебнула. Вкус был мягким, чуть вязким, с ароматом растопленного молока и сладковатым оттенком ласточкиного гнезда.

— Такая каша — её готовить непросто, — пробормотала она, удивлённо подняв брови. — Это ж надо столько возни…

— Конечно, — кивнул Сыту Лин с явной гордостью. — Я немало над этим потрудился. Но если сестра будет хоть чуть-чуть довольна, — он широко улыбнулся, глаза сияли, — это всё — ничто.

Он следил за каждым её движением, ловил взгляд, словно опасаясь упустить хоть крошечную эмоцию.

— Ну? — спросил он с надеждой. — Вкусно?

Мин И не смогла сдержать улыбки и кивнула, взглянув на оставшуюся вторую чашу рядом.

— Ты тоже попробуй, — предложила она, слегка придвинув её.

Глаза юноши зажглись. Он не стал брать свою чашу — вместо этого потянулся к её. Не колеблясь, зачерпнул её ложкой и прямо из той же ложки, с которой только что ела она, сделал глоток.

Потом с довольным видом вернул её обратно, чуть склонив голову и лениво проговорил:

— Угу. Сладко.

Мин И застыла, глядя на него — и на ложку у себя в руках. Мгновение она смотрела то на него, то на остывающую кашу, словно пытаясь осознать, что только что произошло. В голове вихрем пронеслось: это он сейчас… по-настоящему?..

В уголках её губ дрогнула тень — не то смеха, не то смущения.

Глава 195. К черту лицо, если любимый уходит

Этот жест был уж слишком близким. Невольно интимным. Но самое удивительное — Сыту Лин сделал это так естественно, будто и не было в том ничего особенного. Ни тени неловкости, ни намека на смущение — словно выпить из одной ложки с женщиной, которую сам называл сестрой, было в порядке вещей.

Мин И взглянула на него, потом снова на ложку у себя в руке. И всё же… не стала устраивать сцену. Может, она просто стала чересчур чувствительной после его признания? Он ведь просто хотел попробовать ласточкино гнездо, не более.

После пары мысленных кругов сомнений, она позволила себе расслабиться и продолжила есть, не задавая лишних вопросов.

Тем временем Цзи Боцзай, сидящий рядом, наблюдал за сценой с выражением лица, будто проглотил горсть острых перцев. Губы сомкнулись в прямую линию, взгляд потемнел. Он молча кипел.

Разве есть на свете кто-то более угодливый, чем Сыту Лин? Нет. И не будет.

Он, Цзи Боцзай, Владыка Цинъюня, сам Вознесённый Император, до сих пор колеблется, всё боится показаться навязчивым. Всё еще держит дистанцию. Всё ещё заботится о «лице». А