Полный Шатдаун - Рут Стиллинг

Я прочищаю горло от эмоций.

— В любом случае, после их смерти я прекратила соревноваться и продала всё своё оборудование. Я была обижена на этот вид спорта и то, как много он — и моё отношение "все или ничего" — отнял у них, включая желание моего отца однажды посетить Японию. С того момента я пообещал себе, что не буду относиться к жизни слишком серьезно, и я определенно не буду принимать её как должное. Жизнь слишком коротка, чтобы торчать на одном месте и вкалывать на одной работе с девяти до пяти. Я построила свою жизнь вокруг свободы и возможности встать и уйти, когда захочу. Когда мои бабушка и дедушка умерли и оставили мне небольшое наследство, я старалась максимально использовать жизнь, которую хотела вести, и никогда не оглядывалась назад.

Ещё пара секунд проходит в уютной тишине.

— Посмотри на меня, Коллинз, — в конце концов произносит Сойер твердым, но нежным голосом.

— Ты всегда так говоришь, — отвечаю я, выполняя его просьбу.

— Это потому, что ты редко это делаешь.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не пожать плечами, как, кажется, всегда, потому что понятия не имею, что делать, когда он рядом.

— Когда ты в последний раз вот так делилась частичкой себя с другим человеком?

Не. Надо. Блять. Пожимать плечами.

— Не могу вспомнить. Кендра, вероятно, знает больше всех на данный момент, но я не рассказала ей всего о себе и никогда о своём прошлом в мотокроссе. Мне всегда было тяжело открыться, особенно в детстве. Я была эгоистичным ребенком и не горжусь этим.

Сойер придвигается ближе ко мне; я не уверена, намеренно ли это, но мне нравится то, что я при этом чувствую.

— Человек, которого я вижу перед собой — хороший. Спасибо, что поделилась со мной.

Его теплое дыхание касается моего лица, щекоча губы, и я рефлекторно облизываю их.

— Знаешь, я не несчастна. В жизни. Я, вероятно, счастливее большинства людей, — я понятия не имею, почему я чувствую необходимость уточнять это, но слова всё равно срываются с моих губ.

Он наклоняет голову набок, изучая меня чертовски возбуждающим взглядом. Как будто в этот момент я единственный человек, который существует в его мире.

— Я не могу представить, что одиночество — это счастливое место, но если ты так говоришь.

Я повторяю его действия, тоже наклоняя голову.

— Значит ли это, что ты несчастлив? Есть только ты и Эзра.

Сойер качает головой, нежно улыбаясь в ответ на имя своего сына.

— Я счастлив, но я никогда не упускаю возможности улучшить свою жизнь, почувствовать себя полноценнее.

Поскольку я поделилась частью своего прошлого с Сойером, я задаюсь вопросом, почему его кровная семья не принимает большего участия в его и Эзры жизнях. Они умерли, как и мои? На самом деле, это его личное дело. Но, как и во многом другом, связанном с этим человеком, любопытство берет надо мной верх.

— Почему ты не видишься со своими родителями?

Он делает глубокий вдох. Я бы не сказала, что мысли о семье причиняют ему боль, но, судя по выражению его лица, прямо сейчас его переполняет множество эмоций.

— Скажем так, моя семья не очень близка. На самом деле я не общаюсь со своими мамой, папой или братом, которые все еще живут в Луизиане, откуда я родом. У меня не было ужасного детства или чего — то подобного; это был скорее случай отстраненности. Они не приходили на мои хоккейные матчи. Они не были заинтересованы в том, чтобы поддерживать что — либо в моей жизни. Они предпочитали встречаться с друзьями или отдыхать.

Он опускает голову, и я могу сказать, что всё, в чём он собирается признаться, причиняет ему боль.

— Мой старший брат — придурок, который связался с какой — то плохой компанией, а мои родители не стараются ни для кого, кроме себя. Когда я уехал учиться в университет, они так и не позвонили мне и не спросили, как у меня дела. Наверное, можно сказать, что я просто привык справляться со всем в одиночку. Когда родился Эзра, мы с Софи пытались возобновить отношения с ними, чтобы они могли видеться с ним. Не получилось, они несколько раз подводили нас и Эзру. Вот тогда — то я окончательно отказался от них и сказал: “больше никогда”.

К моему удивлению и вопреки тому, что он говорит, Сойер улыбается.

— Дом и Алисса больше похожи на родителей, которых у меня на самом деле не было. Думаю, в их лице я нашел свою семью.

Я согласно киваю, чувствуя и понимая всё, что говорит Сойер. Возможно, мы похожи во многом больше, чем я думал сначала — хотя у нас разные обстоятельства, у нас обоих нет кровных родителей. Я смотрю на пруд, чувствуя обиду за него.

— Мне жаль, что твоя семья была не такой, какой ты заслуживал. Люди могут подвести тебя, когда ты больше всего в них нуждаешься.

— Ты поэтому не целуешься? Боишься привязаться и быть разочарованной? — тихо спрашивает он.

У меня внутри нарастает острое желание немедленно прекратить этот разговор.

— На самом деле я целуюсь.

Его брови сходятся на переносице, голубые блики, отбрасываемые на пруд, заиграли на его высоких скулах.

— Получается, просто не со мной.

Он ведь не забыл ни минуты из того, что мы говорили или делали в ту ночь, когда переспали, не так ли?

Я задерживаю дыхание.

— Я не могу спать с тобой или целовать тебя, Сойер. Я... — я замолкаю, меня охватывает паника.

Он придвигается ближе. Его рука скользит вниз по скамейке, пока не оказывается всего в миллиметрах от моего плеча. Сойер протягивает руку, обхватывая ладонью моё лицо. Я знаю, что моя щека холодная, но она горит от его прикосновения.

— Передай мне немного контроля, детка. Ты можешь довериться мне в этом.

Ещё на дюйм ближе, и я сделаю именно это — поцелую его.

— Тебе не страшно? — спрашиваю я. — Ты тоже терял людей. Ты мог бы начать влюбляться в меня, а я могла бы просто встать и уйти.

— О, малышка, — он проводит подушечкой большого пальца по моей нижней губе, понимающе улыбаясь мне. — Для девушки, которая думает, что у неё всё схвачено, ты просто не понимаешь этого, не так ли?

Даже если бы я хотела ответить, я не смогла бы.

Сойер сокращает оставшееся расстояние между нами, шепча мне в губы:

— Я уже влюбляюсь.

Как я и предполагала, я позволила ему поцеловать меня. Каждая моя