Пара - Эли Хейзелвуд

Он склоняется к моему уху, и по спине пробегает дрожь.

— Так что, раз уж тебе нужны прямые инструкции: если какой-то подозрительный ублюдок подъедет на белом фургоне и попросит помочь спасти щенка…

— Всё, поняла, — перебиваю я.

Он делает глубокий вдох прямо у моего затылка. Мы почти дышим одним дыханием.

— Сможешь определить, кто это оставил?

Он качает головой.

— Кто бы это ни был, он скрыл свой запах.

— Хм. У Бренны есть камеры наблюдения?

— Да. Но сомневаюсь, что они что-то засняли, иначе она бы уже знала.

— То есть?

— Тот, кто это подложил, знал, где мёртвые зоны.

— Список короткий?

— Нет. Камеры следят за чужаками, не за членами стаи.

Коэн отпускает меня и, двигаясь почти грациозно, подходит к свёртку. Осторожно проверяет, нет ли взрывчатки, и кладёт его в машину.

— Абсолютно логично, — говорю я.

— Что?

— Что Альфа, отвечающий за тысячи членов стаи, рискует собственной шкурой, пока безработная гибридка стоит в стороне и наблюдает. Моя то жизнь, конечно, гораздо ценнее твоей, — сладко тяну я.

Он делает вид, что задумывается.

— Верно. Надо бы самому тебя прикончить.

Я с трудом сдерживаю улыбку и наблюдаю, как он медленно разрывает бумагу. Под ней оказывается карточка, и его лицо мгновенно темнеет от тревоги.

На ней всего два слова, без подписи: «От твоей матери».

Под карточкой серебряная цепочка: луна, пересечённая четырьмя следами когтей.

***

— Стиральная и сушильная машины вон там, — говорит Коэн, когда мы возвращаемся к нему домой. Будто мы и не уходили вовсе. — Ванная рядом с твоей спальней.

Точно. Только вот без ванны, а это, между прочим, священная часть моего вечернего ритуала. К счастью, в его собственной ванной она есть. Я замечаю её, когда он передаёт мне стопку полотенец, мягких, как тюленья шкура. Я зарываю лицо в ткань и глубоко вдыхаю. От них пахнет мылом и его кожей. Я невольно краснею, когда он приподнимает бровь.

— Эм… спасибо.

Неожиданным «сюжетным поворотом» в его аскетичном доме оказывается пианино в гостиной. Я застываю, рассматривая инструмент. Красное дерево, блестящая поверхность, отполированная временем. Небольшие царапины. Выцветшие пятна.

— Играешь?

— Нет.

— Тогда зачем…?

— Семейная реликвия.

Ну, это многое объясняет, стоит-то оно в углу, словно спрятано. Мне хотелось бы спросить больше, но тон Коэна ясно говорит, что лучше не лезть.

На кухне он открывает холодильник. Там лишь одна вещь, фиолетовая коробка с надписью «Единорожьи вафли».

Я приподнимаю бровь.

— Остались после визита Аны, — бурчит он. И я впервые слышу нотку смущения в его голосе.

Но холода из холодильника нет, он даже не подключён к сети.

— Похоже, я не единственная, кто не понимает, как работает электричество, — бормочу я.

Коэн хлопает дверцей, хватает меня за подбородок и заставляет смотреть ему прямо в глаза.

— Хочешь повторить это мне в лицо?

— Не особо, — улыбаюсь я и даже не пытаюсь вырваться. Похоже, мне придётся остаться здесь на какое-то время… и, если быть честной, он пахнет чертовски приятно. Его прикосновение приятно. Его близость тоже. Всё в этом приятно. Голова немного кружится.

— Так что, все члены северо-западной стаи настолько крутые, что не нуждаются в еде? Вы питаетесь только в волчьем обличье? — размышляю я вслух. — Иначе ведь не получится доставать бабушкино серебро и готовить ризотто с трюфелями и чертовски дорогими дынями, когда у тебя лапы и клыки. Бедные белки.

— Белки заслужили, — бурчит он. — Надменные мелкие засранцы.

Он склоняет голову, пристально глядя на меня, будто что-то понял. Потом медленно приближается, заставляя меня пятиться, пока я не упираюсь спиной в столешницу.

— Закрой глаза.

— Что?

Он сжимает мой подбородок.

— Просто один раз сделай, как я говорю. Закрой, к чёрту, глаза.

Я подчиняюсь. Всё-таки он теперь мой Альфа… и мой домовладелец. Стараюсь не дрожать от его близости.

— Что ты делаешь?

— То же, что и с непослушными детьми. Не открывай глаза.

— Что… прости?

— Глубоко вдохни. Ещё раз. Хорошо. Ещё.

Его голос низкий, глухой, вибрирующий. Не громче обычного, но властный, уверенный, обволакивающий. Он словно проникает прямо в голову, и слушать его почти физическое удовольствие.

— Расслабься. Я хочу, чтобы ты вспомнила, когда в последний раз была в волчьем обличье.

Конечно. Если этого хочет Альфа.

— Не представляй, будто ты волчица. Просто вспомни, каково это было, когда лес шепчет вокруг, когда слышишь дыхание других существ, чувствуешь запах земли и деревьев.

Его слова звучат спокойно, но проникают в самую глубину, острые, как копьё.

— Помнишь, когда это было в последний раз?

Я лишь четыре или пять раз бегала в обличье волчицы, прежде чем начались мои проблемы, но это было… восхитительно. Волшебно. Для волка природа имеет свой, особенный, ласковый смысл. Всё ощущается глубоко, всецело, телесно. Легко. Залитое солнцем, пропитанное дождём. Это стремление к чему-то значимому. Вперёд. Всё дальше, дальше и дальше, даже если всё выходит из-под контроля…

— Стоп, — приказывает Коэн. Его рука ложится мне на щёку, мягко, утешающе гладит. — Всё хорошо, Серена. Ты в порядке.

Я нехотя открываю глаза, несколько ошарашенная тем, что стою на кухне Коэна.

— Что произошло?

Щёки будто обожжены солнцем. Моя футболка и волосы насквозь пропитаны потом, настолько, что белая ткань прилипла к груди и к затвердевшим соскам. Почти как для конкурса мокрых маек. Пошло. Коэн неотрывно смотрит на это.

Я откашливаюсь, скрещиваю руки на груди.

— Что только что произошло? — спрашиваю снова.

— Ничего особенного, — хрипло отвечает он. Глотает.

И ему требуется несколько секунд, чтобы оторвать взгляд от моей груди и взглянуть мне в глаза.

— Иногда, когда у кого-то ментальная блокировка, помогает, если его направляют.

— То есть когда им командует альфа? Но это не сработало. Что это значит?

— Значит, есть и другие причины. — он проводит языком по губам, делает шаг назад и глубоко вдыхает, словно воздух вокруг меня ядовит и ему нужно немного передышки. — Но попробовать стоило.

— Почему я выгляжу так, будто провела двенадцать часов в схватках?

— Потому что твое тело пыталось обратиться. Это изнуряющий, энергоёмкий процесс.

— Но я ведь не обратилась.

— Зато твои клетки работали.

Я отбрасываю влажные, прилипшие к