Пара - Эли Хейзелвуд

— Слушай, а ты не знаешь, как я могу отсюда получить доступ к своему счёту? — спрашиваю я, входя.

Его рука скользит вверх, к моим лопаткам, и мягко подталкивает меня внутрь магазина. Он не отвечает.

— У меня есть деньги, — настаиваю я.

— Да? Не стоит хвастаться, Серена.

— Я имею в виду, что просто нужно...

— Этот разговор утомителен, — отзывается он рассеянно, осматриваясь по сторонам.

— Ну, готовься устать ещё больше. Ты не будешь платить за мои вещи. Это унизительно. Я не ребёнок.

Его взгляд медленно скользит по моему телу сверху вниз. Очень медленно.

— Как будто я мог бы когда-нибудь воспринять тебя как ребёнка, — произносит он протяжно.

Щёки мои вспыхивают. Да и всё остальное тоже. Его взгляд буквально держит меня на месте. Я уже почти готова ляпнуть что-нибудь невообразимо глупое, когда вдруг раздаётся:

— Коэн, ты сегодня рано! Нечасто с тобой такое бывает.

Мы с ним одновременно оборачиваемся и видим, как появляется самый элегантный мужчина, когда-либо ступавший по этой проклятой планете. Я невольно любуюсь его отполированными до блеска ботинками, идеальным бронзовым загаром, упругим, словно живущим собственной жизнью локоном каштановых волос, который, кажется, бросает вызов самой гравитации.

Когда-то, в те времена, когда у меня ещё была работа, требующая опрятного внешнего вида, я неплохо управлялась с лаком для волос. Но, боже, мне ещё многому предстоит научиться у этого типа.

Оба мужчины пожимают друг другу руки так, что это больше похоже на короткие, но тёплые объятия.

— Серена, это Картер. Картер, это Серена, которую, как всем давно известно, не нужно представлять. Ей нужно что-то из одежды, что ей подойдёт.

— Ах да? — он оглядывает меня с ног до головы, приподнимает брови и поджимает губы. — Похоже, ей нравится твоя фланелевая рубашка.

Рычание Коэна звучит неразборчиво, почти звериным урчанием. Я пытаюсь улыбнуться, но выходит натянуто и Картер, конечно, это замечает.

— Ты ведь не боишься, правда? — спрашивает он, и это совсем не вопрос.

Я решаю сказать правду:

— Я просто немного запугана твоей элегантностью, Картер.

Не помогает и то, что я закатала штанины коэновских тренировочных штанов раз пять, и теперь выгляжу, как малыш в надувных плавательных кругах.

— Справишься, — говорит Коэн, и его рука скользит под ворот рубашки, туда, где на моей шее сходятся мышцы. Тепло, но без прикосновения кожи. Этот мягкий нажим можно было бы принять за попытку успокоить, но не исключено, что это угроза, будто он вот-вот меня придушит.

— В конце концов, ты ведь выдержала мою ослепительную внешность.

Картер и я одновременно разражаемся смехом, но быстро замолкаем, поймав недовольный взгляд Коэна. Картер смотрит на Коэна с тем выражением, будто перед ним эталон постапокалиптического шика.

— Твоя борода это отдельная история. История о том, как ты сорок дней и ночей выживал в пустыне, питаясь соком кактусов. Но если это не тот нарратив, который ты задумал, могу предложить стрижку и бритьё.

— Не критикуй мой стиль. Это ранит мои чувства.

— Твои что? — переспрашиваю я.

Коэн смотрит на меня пустым, абсолютно бесстрастным взглядом.

— Мы просто хотим для тебя лучшего, — поясняю я.

Картер кивает:

— И для нас тоже. Альфа лицо своей стаи. А сейчас это лицо выглядит довольно…

— …взъерошенным, — заканчиваю я за него.

— Мы волки, — парирует Коэн. — Мы едим добычу живьём. Мы нюхаем друг другу яйца. Мы валяемся в грязи, чтобы скрыть запах.

— Да-да, я понял, — вмешивается Картер. — Хотя некоторые могли бы возразить, что ни один волк не пал так низко, чтобы носить нерасчёсанный, явно случайный пучок на макушке.

— Картер, — рычит Коэн. — Принеси Серене одежду, иначе я сделаю пучок из твоих внутренностей.

— Уже бегу, Альфа, — отвечает Картер и, глубоко склонив голову, жестом приглашает меня пройти вглубь магазина.

— Коэн сказал, тебе нужно понемногу всего?

Не совсем. Я не собираюсь покидать хижину или общаться с кем-то, кто осудил бы меня за то, что я живу в халате.

— Не думаю, что в ближайшее время меня ждёт хоть одна коктейльная вечеринка, — говорю я. — И, честно, сейчас не лучший момент учиться нырять с маской. Так что... только самое необходимое.

— Прекрасно.

Он подбирает мне джинсы, спортивные штаны, термобельё, свитера, тёплую куртку. У Картера отличный вкус, и я не хочу быть для него обузой, поэтому покорно примеряю всё, что он приносит, хотя кожа у меня уже недели как сверхчувствительная, и ткань джинсов и шерсть трутся о неё, будто наждачная бумага. Флис вызывает у меня единственное желание, чтобы по дороге кто-нибудь наехал на меня машиной.

«Совершенно нормальный этап развития вашей болезни», — говорил доктор Хеншоу. — «Убедитесь, что одежда не усиливает вашу сенсорную перегрузку».

Когда-то я очень следила за внешностью. Большую часть первых зарплат я потратила на то, чтобы собрать себе гардероб и мне скучаю по нему. Профессиональные серые и бежевые оттенки, приглушённые синие, аккуратные цветовые акценты. Мизери называла их power-блузками. Power-брюки, power-пиджаки, power-водолазки. И ведь действительно: в них я чувствовала ту малую долю силы, которую смогла заслужить.

После лет, проведённых в поношенных секонд-хендовых вещах и школьных униформах, которые никогда не сидели на моём меняющемся подростковом теле, я впервые гордилась тем, как выгляжу. Учиться одеваться, делать прически, краситься всё это казалось актом радикального самоутверждения. Свободой. Мне это нравилось.

Казалось, я наконец стала собой. Но теперь из зеркала в примерочной на меня смотрит бледная, истощённая девушка. Её тёмные, слишком длинные волосы безжизненно свисают по обе стороны пробора. Ключицы остры, как лезвия. Её личность забрали у неё по кусочку, пока не осталось ничего.

— Всё в порядке? — спрашивает Картер из-за занавески. — Куртка сидит нормально?

Куртка сидит ужасно, потому что ужасно выгляжу я.

Я всегда думала, что даже в самых дерьмовых обстоятельствах смогу сохранить достоинство. Но, видимо, я просто жалкая оборванка — и от этой мысли мне становится смешно.

— Отлично! — весело отвечаю я. — Просто шикарно, я в восторге!

Вся процедура занимает минут двадцать. Коэн всё это время стоит в стороне, привалившись к стеклянной двери, как самый суровый вышибала в мире, и не спускает с меня глаз. Пару раз берёт трубку, говорит вполголоса. Его голос