Злой дьявол - Сиенна Кросс

— Кэт, — шепчу я, и это капитуляция.

— Прости, — шепчет она в ответ. — Кэт не может быть глупой дважды.

Извинение достигает цели за полсекунды до удара. Что-то твердое, металлическое, вероятно, рукоять ее пистолета, разбивает основание моего черепа. Белая вспышка взрывается на краю зрения, яркая, как фотовспышка. Мои колени подкашиваются, и переулок заваливается набок.

Ее дыхание внезапно у моего уха, слова льются потоком.

— Не следуй за мной и не позволяй им найти меня первой.

Должно быть, у меня галлюцинации, потому что я мог бы поклясться, что чувствую, как ее рука касается моей задницы. Я пытаюсь поймать ее куртку, ее запястье, что угодно, но мои пальцы не слушаются. Мир сужается в туннель.

— Cazzo, — выдыхаю я, или думаю, что выдыхаю. Затем остается только холодный укус мокрого бетона на моей щеке и ее запах, ускользающий по переулку, а затем ничего.

Два часа спустя я сижу в своей квартире с пакетом льда, прижатым к шишке размером с мяч для гольфа на затылке. Не могу поверить, что моя маленькая Кэт вырубила меня. Намек на улыбку изгибает уголок моих губ.

Я горжусь ею.

Она дрожала в том переулке, темные круги под глазами, и все же двигалась, как лезвие. Девушка, которая когда-то клялась, что не хочет иметь ничего общего с миром своего отца, научилась в нем выживать. Черт возьми, преуспевать. Но как она попала отсюда туда?

Ответ приходит низко и подло.

Ты сделал это, coglione.

Ты ушел. Ты позволил ей нести обломки одной. Ты взял мягкосердечную девушку и научил ее, что любовь — это оружие с предохранителем, который не найти. И все же, даже превращенная в инструмент Куинланов, даже имея чистый выстрел, она не прикончила меня.

Так что нет, она не хладнокровная убийца. Не там, где я все еще живу внутри нее.

И эта мягкость может оказаться ее гибелью. И моей. Куинланы не шутят. Если она провалилась, они пошлют кого-то, кто не будет колебаться. Ее брата, полагаю. И они заставят ее заплатить за милосердие. Страх разворачивается во мне, медленный и неумолимый, пока шишка на голове выбивает правду: моя Кэт может позаботиться о себе, но она все еще у них на прицеле.

Мой телефон жужжит на журнальном столике.

Але: Что-нибудь о стрелке?

Укол вины пробивает туман. Я должен был быть сегодня утром в Gemini, по уши в городских записях, просеивая номера машин и ракурсы камер, пока не выявится закономерность. Вместо этого я прикладываю лед к ушибу и прокручиваю в голове, как ее дыхание коснулось моих губ перед тем, как погас свет.

Dio, я хотел попробовать ее на вкус. Я все еще умираю от желания.

Я барабаню пальцами раз, два. Я не могу держать Але в неведении, не с Доналом в Манхэттене. Но как мне умолять о жизни женщины, которая целилась в его жену и их ребенка?

Ты не умоляешь. Ты исправляешь это, coglione. Голос в моей голове ужасно похож на голос моего отца.

Я набираю один ответ.

Я: Иду по следу. Дай мне час.

Затем я бросаю телефон на диван, будто он горит.

Я точно знаю, что должно произойти. Я направлю все камеры на юг и создам из нее призрака. Я создам ложные сигналы, записи с парома и чужое лицо, направляющееся на Статен-Айленд. Я подкину Але след, который заставит семью охотиться за призраком, пока я сделаю себя видимым для единственного Куинлана, который имеет значение.

Пусть Донал сначала найдет меня.

Приманю чистильщика и выиграю ей время.

Если я сам не могу вызволить ее из этого, я могу по крайней мере встать между ней и лезвием, которое я привел в движение.

ГЛАВА 20

БЕССЛЕДНО

Катриона

Я жду, пока Шон не покинет здание в своей серой толстовке, бейсболке и с той же небрежной походкой, которую он использует, когда думает, что невидим. И в этом есть что-то знакомое... Не он ли был тем человеком в переулке? Он снова следил за мной? Покачав головой, я отбрасываю эту мысль. Это уже не важно. Я считаю до шестидесяти, дважды, затем выскальзываю из лестничной клетки на крыше и как тень проникаю в квартиру.

Тишина давит тяжело. Жалюзи отбрасывают на пол тени, похожие на тюремные решетки. Я дышу поверхностно и ступаю легче мысли. Если один из людей Тирнана уже наблюдает за мной, припарковавшись где-то через улицу, они увидят, как зажжется свет, и начнут подниматься. Поэтому я не трогаю выключатель. Я двигаюсь по памяти.

Сначала я иду к своей спортивной сумке. Одежда скатана плотно, чтобы поместиться. Затем я ищу ножны с ножом, примотанные скотчем под комодом, и прячу их в ботинок. Наличные из-под шаткого кирпича на подоконнике на кухне. Старый паспорт, которым я не могу воспользоваться, и фотография моего брата, сестры и меня, когда мы были счастливы, которую мне не следует хранить, — и то, и другое отправляется в мусорку. Сентиментальность весит больше любого оружия.

Затем я иду за дополнительным одноразовым телефоном, главной причиной, по которой я вернулась. Последний умер жестокой смертью, раздавленный моим ботинком в переулке с Маттео. Я поддеваю крышку вентиляции в ванной масляным ножом и выуживаю сверток со скотчем: телефон, сим-карты и флешка. Хорошо. Я прячу все три в карман, затем открываю бачок унитаза и высыпаю туда содержимое своих карманов. Все мое пребывание в Манхэттене исчезает бесследно.

Теперь — паром в Джерси. Голос Маттео призраком проносится в голове: уходи вниз по реке. Я ненавижу, что этот план успокаивает меня. Если он говорил серьезно, он уведет свою семью на север и даст мне окно. Если нет, я побегу прямо в сеть, и я заслуживаю того, что там ждет. В любом случае, не Росси меня беспокоят. Моя семья.

Я натягиваю черную ветровку, затягиваю капюшон и прячу под нее пистолет. Предохранитель снят, палец на рамке, дуло вниз. Знакомый вес успокаивает меня.

Я перекидываю сумку через плечо и замираю у двери, прислушиваясь. Уличный шум. Радио двумя этажами ниже. Усталые тросы лифта пощелкивают. Ничего на этой площадке. Поэтому я выхожу.

Ручка поворачивается под моей ладонью, и дверь с силой открывается внутрь, достаточно сильно, чтобы цепочка врезалась в косяк. Я отпрыгиваю назад, вскидывая пистолет.

В проеме — Шон. Черт. Его толстовка темная