Злой дьявол - Сиенна Кросс

пистолет. Направленный на нее. Мое тело отвечает прежде, чем мозг. Я выхватываю оружие и целюсь через плечо Кэт, ствол неподвижен за вырезом ее капюшона. На полсекунды она думает, что я целюсь в нее. Я вижу это в ее глазах, и, черт возьми, это больно. Ее дыхание сбивается. Я смещаю дуло на волосок и нажимаю на курок.

Кирпич выплевывает пыль над ее плечом и в дюйме от виска незваного гостя. Он дергается назад, спотыкается, и я прицеливаюсь для настоящего выстрела.

— Тронешь ее — и я закопаю тебя, — шиплю я, спокойный, как часы. — Попробуй только, придурок.

Мужчина замирает, щурясь сквозь маску. Постановка его плеч знакома так, что я не могу определить. Он из Gemini? Алессандро с меня шкуру спустит, если это так. Но я не могу... я не могу позволить ему убить ее. Merda, я не позволю никому прикасаться к ней.

— Убирайся отсюда, — рычу я. — Я сам разберусь.

Мужчина склоняет голову, глядя на меня, затем на Кэт. Затем он срывается с места, ударяя рукой об угол, ноги грохочут, выбегая на свет.

Может, он не из Gemini?

Я бросаюсь за ним, три шага, затем четыре, понятия не имея, что буду делать, если действительно поймаю его, пока пальцы Кэт не смыкаются на моем запястье.

— Не надо, — рявкает она, голос низкий и яростный. — Если это один из людей Куинлана…

— У него был пистолет, направленный на тебя.

— А ты его спугнул. Если ты погонишься за ним, ты навлечешь на нас весь город. — Ее хватка усиливается. — Пожалуйста.

Я держу ее взгляд, тяжело дыша, затем убираю пистолет в кобуру. В переулке гудят далекие сирены, а остывает кофе у наших ног. Где-то за углом хлопает дверь, и стрелок исчезает.

— Полагаю, тогда у нас обоих нет времени. — Я смотрю, как ее глаза слегка сужаются. — Этот coglione только первый из многих.

Она ждет.

Я выдыхаю.

— У Алессандро каждый человек из Gemini, каждый друг, каждая услуга прочесывает Манхэттен. Они все ищут тебя.

Ее плечи поднимаются, плотная, тихая дрожь.

— Конечно, ищут.

— Ты стреляла в его жену, — цежу я сквозь зубы, на этот раз нарочно опуская часть про беременность. — Чего ты ожидала, Кэт?

Она принимает это как пощечину, и это заставляет меня ненавидеть собственный рот. Переводя дыхание, она на смотрит мимо меня вверх на полоску выцветшего неба. Когда ее взгляд возвращается, он чист и опасен.

— Я ожидала быть уже мертвой, — просто говорит она, прижимая руку к сердцу. — Либо от твоей руки, либо от их.

— Никогда от моей, — парирую я.

Что-то сложное пробегает по ее лицу, изгиб скептицизма, боли и, может быть, воспоминания.

— Я ненавижу тебя, помнишь? Ты должен был уже выстрелить в меня. — Она делает шаг ближе. Переулок, кажется, сжимается под нее. — Ты должен был прижать меня к стене и пустить пулю между глаз. Так делают такие, как мы.

— Я не буду прижимать тебя ни к чему твердому, если ты сама меня об этом не попросишь, — выпаливаю я, прежде чем могу себя остановить.

У нее перехватывает дыхание. У меня тоже. Dio, я идиот.

— Маттео... — Просто мое имя, но оно вырывает то лето с корнем. Морской воздух, теплые руки и обещания, которые мы были слишком молоды, чтобы понять. Она делает еще шаг. Расстояние между нами — семь футов, затем пять. Я вижу обветренное место на ее нижней губе, едва заметную дрожь в уголке левого глаза. От нее пахнет холодным воздухом, мылом из прачечной и ноткой ружейного масла. Это смешивается с кедром на моем пальто и ударяет прямо в голову.

— Уходи отсюда, Кэт, — шепчу я, мой голос не мой. — Я скажу Але, что упустил тебя. Я заставлю их искать в верхнем городе, пока ты будешь уходить вниз по реке. — И черт возьми, одни эти предательские слова чуть не убивают меня. Они стоят мне всего, но я все равно продолжаю говорить. — Садись на паром в Джерси, арендуй машину на мертвое имя…

— Замолчи. — Она качает головой, снова подходя ближе, достаточно близко, чтобы мое тело нагрелось от одной лишь мысли о ее тепле. — Ты не можешь спасти меня от своей семьи так же, как не можешь спасти от моей собственной. — Она делает паузу на мгновение, и правда ее слов проникает вглубь. — И ты точно не можешь спасти себя, солгав своим. — Еще один укол вины.

— Я могу попытаться. — Пытаться — единственное, в чем я когда-либо был хорош, когда дело касается ее.

Она фыркает, почти смеясь.

— Тогда мы придумаем что-то еще, — рявкаю я. — Пойдем со мной, поговорим с Але. Мы заставим его выслушать. Я... — Даже когда слова слетают с моего рта, я знаю, насколько они глупы. Мой кузен жаждет крови, и никакие мольбы этого не изменят.

— И что ему сказать? — вмешивается она, мягко, как лезвие. — Что я пощадила тебя? Что я не хотела стрелять в его жену? Что я принадлежу человеку, который приказал тебя убить?

Слова ложатся, как гравий, в мой рот. У меня нет ответа, который не был бы войной.

Через секунду мы уже дышим одним холодным воздухом. Три фута между нами. Два. Ее зрачки расширены, но не от страха. Мой пульс — барабан, который я не могу утихомирить. Я должен отступить, но не отступаю. Я не могу. Каждый инстинкт, хранивший меня живым все эти годы, гаснет, когда она рядом.

— Скажи мне, почему ты промахнулась. — Слова вырываются из моего рта без моего одобрения. — Почему ты не нажала на курок, когда у тебя был шанс в переулке? — Или в моем кабинете, или на улицах...

Она сглатывает, и на секунду мне кажется, что она скажет мне правду. Затем ее подбородок поднимается на долю дюйма.

— Это имеет значение?

— Для меня имеет.

Звук срывается с ее губ, полусмех, полуобида.

— В этом твоя проблема, — шипит она, и влажный блеск в ее глазах почти разрушает меня.

Она прямо передо мной, носки ее ботинок касаются моих. Ее дыхание касается моей щеки. Мир сужается до изгиба ее рта и миллиона раз, когда я мечтал попробовать его еще хоть раз. Ее рука поднимается, будто она собирается коснуться моей челюсти, большой палец зависает в дюйме от едва заметного шрама, пересекающего мою левую щеку, с тех пор как я прыгнул со скалы на Сицилии и приземлился слишком близко к камням.

Я наклоняюсь, несмотря на все правила, которые написал для себя. Жар пробегает по позвоночнику. Ее губы касаются моих. Почти. Намек на