Злой дьявол - Сиенна Кросс

Каждый раз, когда он оглядывается через плечо, я замираю за фонарным столбом, делая вид, что поправляю шарф, перекладываю сумку или проверяю телефон. Мои руки тверды, но в животе — гнездо из стекла.

Маттео останавливается у фургона с едой и заказывает два кофе голосом, хриплым от недостатка сна. Я прячусь за ряд мусорных баков напротив и делаю вид, что завязываю шнурок. Когда он расплачивается, его рука касается дешевого пластика кофейного стаканчика, и мне хочется протянуть руку и прикоснуться к этой теплой руке. Желание детское и опасное, и оно на вкус совершенно запретное.

Мой телефон жужжит.

Донал: САМОЛЕТ ПРИЗЕМЛИЛСЯ.

Я сжимаю устройство в руке, пока не становится больно. Паника — это прилив, и я не переживу шторм.

Маттео идет, беспечный и человечный, не подозревая о буре, застилающей мою периферию. Он сворачивает на более тихую улицу, и ритм города редеет. Мое дыхание становится серией маленьких, обдуманных действий. Я могла бы позвонить Доналу и сказать ему отступить. Я могла бы устроить сцену, остановить Маттео, ворваться в его жизнь и надеяться, что правда купит мне пощаду. Эти пути ведут к разным руинам.

Часть меня, наивная, глупая часть, представляет, как я хватаю Маттео за руку и шепчу: «Не позволяй им забрать тебя». Другая часть, старше и жестче, шепчет, что это последняя надежда женщины, которая все еще верит в сказки со счастливым концом.

Он останавливается на переходе, и загорается зеленый свет. Он ступает на проезжую часть с нетерпением человека, которого никогда не просили ждать. Такси позади него визжит тормозами, и водитель кричит, его голос разрезает утро. На долю секунды город становится очень громким, а затем снова очень тихим. Я вижу, как напрягаются мышцы его шеи, как сжимается его челюсть.

Тяжесть принятия решений — ужасная вещь. Это первый раз за долгое время, когда я позволила себе сделать выбор: двинуться к Маттео и разрушить все, что запланировала, или позволить ему уйти и передать исполнение моей семье.

Мои ноги двигаются прежде, чем голова успевает приказать им снова быть терпеливыми. Я перехожу на красный, движение — размытое пятно. Я снова падаю в шаг в нескольких шагах позади него, в тени его пальто. Близость — это новый вид опасности, потому что теперь я чувствую запах его одеколона, слабый оттенок кедра и чего-то сладкого. От этого у меня ноет грудь так, что почти кажется адом. Мне хочется произнести его имя. Мне хочется предупредить его так, как матери предупреждают детей на детской площадке: Стой. Не надо. Возвращайся внутрь. Живи.

Вместо этого я держу рот на замке и смотрю, как он движется, и каждый его шаг — это шаг к неизбежному возмездию. Снова я подвергаю сомнению все. Бежать и выжить или остаться и встретиться лицом к лицу с руинами, которые я создала из жизни, которая когда-то обещала мне все?

Ответ должен быть очевидным.

Маттео поворачивает за другой угол, в сторону от главной дороги. Толпа редеет. Мой пульс барабанит о внутреннюю сторону горла. Переулок с тупиком. Он идет с той же небрежной самоуверенностью, которая когда-то одновременно и завораживала меня, и приводила в ярость.

Зачем ему загонять себя в угол, как загнанного животное?

Мой рот открывается, та молодая девушка во мне, та, что хранила то лето и ребенка живыми в своем сердце, как контрабанду, пытается сформировать слова. Что бы я ни сделала дальше, изменит больше, чем мои планы. Это изменит то, чем закончится мир для многих людей.

Маттео внезапно разворачивается, по стаканчику кофе в каждой руке, и его дикие глаза впиваются в мои.

ГЛАВА 19

КОШКИ — МЫШКИ

Маттео

Я чувствовал, что Кэт следует за мной последние несколько кварталов. Тем не менее, я продолжал идти, занимаясь своими обычными делами по пути в Gemini Tower. Я даже взял ей чертов кофе. Потому что каким-то образом я знал. Я знал, что она не выстрелит мне в спину. Не тогда, когда я давал ей каждую возможность нажать на курок прямо мне в лицо.

Но я не глуп, и я знаю, что эта игра в кошки-мышки не может продолжаться вечно. Поэтому я веду ее в тихий переулок, разрываясь между лояльностью к своей семье и женщиной, которая могла бы быть моей. У меня нет плана, понятия не имею, что делать дальше. Мой пистолет в кобуре на поясе, но я знаю, что не воспользуюсь им. Не против нее.

Когда я наконец разворачиваюсь к ней лицом, мой мир снова рушится.

Она там, с капюшоном, из-под которого выбиваются влажные медные пряди, дождь проявляет знакомый золотистый оттенок. Вид ее бьет ниже ребер. Она выглядит разрушенной. Опустошенной. Под глазами темные круги от ночи, не позволившей ей моргнуть. В том, как она держится, словно удерживает свои кости вместе одной лишь силой воли, есть что-то, что ломает меня в месте, которое, как я думал, все еще было мягким.

— Кэт, — шепчу я, и это звучит как молитва, которой я не горжусь. Затем я протягиваю стаканчик, потому что не знаю, что еще делать. — Кофе?

— Не надо, — бормочет она. Ее голос острый, как стекло. — И не называй меня так.

Мы смотрим друг на друга через десять футов мокрого бетона и четыре года руин. Я медленно ставлю два стаканчика кофе на землю, затем выпрямляюсь. Моя рука близка к пистолету на поясе, но он может быть приварен к стене. Я не буду целиться в нее. Не сегодня. Никогда.

— Говори все, что пришла сказать, — наконец шепчу я.

Ее горло работает. Ветер подхватывает бумажный пакет и гонит его между нами, едва не сбивая кофе.

— Мой брат едет за тобой.

Я моргаю. Не этого я ожидал. Я не ожидал пощады, но предупреждение достаточно близко, чтобы что-то в моей груди дрогнуло.

— Донал, — бормочу я, его имя всплывает из глубин памяти. — Когда?

— Он только что приземлился в JFK. — Ее рот кривится. — Он придет прямо за тобой. Он не играет в игры. Я провалилась, так что он разгребает мой бардак.

В слове «разгребеат» нет дрожи, но я слышу порез под ним. Ее гнев вспыхивает, глупый и направленный не туда, потому что мир, заставивший ее сказать это, — тот же самый, что продолжает направлять ее в мое сердце.

Тень двигается в начале переулка. Черная толстовка с капюшоном, черная маска и уже поднятый