Злой дьявол - Сиенна Кросс

чего я не позволил себе сделать, о том, как дрожали пальцы Кэт, когда она промахнулась, о том, как я узнал, что она — убийца, и как это знание ощущается как кулак внутри ребер.

Я всегда рассказываю им все. Молчание кажется предательством.

Но там, за стеной, Рори с ребенком в животе, из-за которого врачи до сих пор суетятся, и Алессандро не должен сейчас слышать все это, когда его и так разрывает на части.

Поэтому я сворачиваю правду и держу ее под языком, как осколок стекла.

Раф сползает на край стула и пристально смотрит на меня.

— Есть зацепки по стрельбе?

— Алессандро сровняет весь гребаный город с землей, если этого ублюдка не найдут, — добавляет Антонио.

Мои внутренности скручивает.

— Ну? — Алиссия останавливается в своем хождении ровно настолько, чтобы спросить.

— Это... сложно, — бормочу я. — Похоже, у кого-то вендетта.

— La Spada Nera? — Ее глаза широко распахиваются.

— Нет, это связано с Куинланами.

Все разговоры замирают на секунду слишком долго. Челюсть Серены отвисает, рука Беллы летит ко рту. Даже братья Феррара выглядят ошеломленными.

Никто не забыл этого имени. Прошло всего несколько месяцев, и оно все еще слишком свежо в нашей памяти.

— Что? — шипит Серена. — Откуда ты знаешь?

— Это была не первая попытка...

Серена замахивается на меня, ее шлепок сильно приземляется мне в живот.

— Ты, блядь, шутишь, Мэтти? Ты знал, что Куинланы вернулись, и ничего не сказал?

— Все не так просто, — цежу я сквозь зубы. — Был твой девичник. Я пытался... — Мой голос ломается, будто я прикусил больной зуб. — Я пытался не выносить это наружу. Чтобы никто не паниковал.

— Как мы могли не паниковать? После всего, через что прошли Але и Рори…

— Они знали, — выпаливаю я.

— Отлично, значит, мы единственные, кого держали в неведении насчет возвращения Куинланов? — Белла выглядит искренне оскорбленной, и эта чертова вина снова поднимается.

Они все начинают кричать одновременно, о Куинланах, старых счетах, о том, кто мог бы выиграть, кто был целью, кто хотел бы увидеть, как линия Росси истекает кровью. Но все, что я слышу, — это мягкий, повторяющийся писк монитора, играющий снова и снова в моей голове, и одна мысль, которая не выходит из головы: Кэт. Кэт уходит. Кэт дышит. Кэт там, одна.

На секунду я снова думаю рассказать им правду, резко сорвать пластырь. Но правда — это другой зверь. Сказать им значит выдать Кэт. Это значит выдать то, кто она и откуда, и, черт возьми, что она значит для меня сейчас. Это значит война, которой я не хочу, но которую, возможно, уже развязал.

Но я должен сказать им что-то.

— Согласно разведданным, стрелок может быть связан с Имоном Куинланом. Он был кузеном Коналла, и, видимо, я убил его в той кровавой бане в поместье. Я понятия не имел, кто он.

Серена не ждет продолжения. Она встает и начинает ходить, сжимая руки.

— Ты должен был сказать нам, Мэтти. Мы могли бы следить за Vault. Мы могли бы... — Она останавливается, потому что рука Антонио сжимает ее.

Я сглатываю.

— Знаю, — бормочу я. — Знаю, что должен был. Простите. Я облажался и подверг всех риску. — Cazzo, они даже не знают, что Рори беременна. Это не мой секрет, чтобы разболтать.

— Значит, стрелок охотился за тобой? — Белла смотрит на меня так, как умеет только она, будто каталогизирует все возможные способы, которыми я могу сломаться, и оценивает, какие части можно спасти.

Я киваю, скрежеща зубами.

— Больше одного раза.

— Merda, — рычит Раф.

— Але знает об этом? — тихо спрашивает Белла.

Я качаю головой, как полный coglione.

— Он знает только о первом разе.

— Святое дерьмо, Мэтти, почему ты не сказал ему? — рявкает Алиссия.

Потому что. Потому что то, что я знаю, я не могу просто вручить ему тайны и ожидать, что он сохранит их. Потому что если я скажу ему, что Кэт — стрелок, первое, что он сделает, — начнет охотиться на нее так же, как охотится на все, что движется против наших людей. И я не могу этого допустить. Не если есть хоть какой-то шанс на... на что? Жить с ней долго и счастливо? Dio, я такой гребаный идиот. Но что, если есть шанс, что она промахнулась нарочно? Имеет ли это вообще значение?

— Потому что я не хотел снова подвергать его всей этой Куинлановской херне, — наконец шиплю я, что одновременно и ложь, и правда. Я не хотел подвергать его этому, но я также не хотел подвергать Кэт всему, что последует. Я не говорю остального: что женщина по ту сторону ствола казалась призраком какой-то другой жизни, которая могла бы у меня быть, как фитиль, который я боюсь зажечь.

Смех Серены — сырой, лишенный юмора звук.

— Конечно, ты не хотел подвергать его этому. Сезон «Маттео всех спасает». Только ты никого не спас.

Ее слова справедливы. Они как ножи, но они также правдивы. Я должен был сказать им, всем им. Я подвел свою семью, промолчав.

Выходит врач, в стерильной одежде, усталый. Его спокойный голос высасывает кислород из комнаты.

— Миссис Росси сейчас стабильна, но мы продолжим наблюдать за ней всю ночь. У нее легкое сотрясение, но ничего слишком тревожного.

Хор слава Dio раздается вокруг.

А ребенок?

Вопрос жжет в горле.

Моя голова опускается. Слово «ребенок» рикошетит в черепе, как пуля, и под кожей жар, как от виски, вылитого на открытое пламя. Моя грудь сжимается так сильно, что, кажется, я тресну.

Я хочу встать и сказать: Кэт пыталась убить меня, но промахнулась нарочно. Кэт одна и опасна. Я хочу сказать, что видел ее глаза, и в них было что-то, не принадлежавшее той девушке, в которую я был влюблен много лет назад. Я хочу сказать, что не могу, я не позволю Але ввязаться в драку, с которой он не справится.

Вместо этого я просто сижу, пластиковый стул поскрипывает подо мной, и дышу так, будто воздух нужно экономить.

Рука Серены находит мою. На секунду это ощущается как якорь.

— Ты облажался, кузен, — говорит она тихо, — но мы все иногда совершаем ошибки. Так что в будущем просто не скрывай от нас такое дерьмо.

Я смотрю на нее. На Беллу. На Феррара. Затем я представляю Але и отчаяние в его глазах, прежде чем он сел в скорую. Он выглядел совершенно опустошенным. Затем я представляю Рори на носилках, потный лоб, поверхностное дыхание, ореол трубок и жизнь, которая внезапно так хрупка, что меня тошнит.

— Не буду, — обещаю я. Это