Ненужная жена ледяного дракона. Хозяйка проклятой лечебницы - Диана Фурсова

— Люстру не трогать, — сказала Вера. — Свечей на неё всё равно не хватит.

— Свечей вообще не хватит.

— Сделаем ледяные фонари.

Ран почесал затылок.

— Изо льда?

— Да.

— Чтобы осветить зал?

— Внутрь — маленькие свечи и отражающие пластины. У нас есть старые зеркала?

Лисса подняла руку.

— В южной гостиной два битых. И ещё куски в кладовой.

— Отлично. Острые края обмотать тканью. Фонари ставить на подоконники и вдоль стен. Мира, ты умеешь держать свет метки спокойно?

Девочка испуганно посмотрела на Каэля, который стоял у двери, потом на Веру.

— Не всегда.

— Нам не нужна сила. Только чтобы дом понял: ты помогаешь, а не выступаешь.

— Я попробую.

— Без боли. Если становится страшно — останавливаешься.

Мира кивнула.

Каэль тихо сказал:

— Я могу поставить защитную линию у окон.

Вера повернулась.

— Чтобы не вошёл холод?

— И чтобы фонари не лопнули от перепада силы.

— Хорошо. Но без закрывающих печатей.

— Без них.

Простой обмен. Почти деловой. Но от того, как Марфа покосилась на них, Вера поняла: даже это выглядело со стороны как перемена.

Работа началась.

И именно в работе Морвейн-Хольд раскрывался лучше всего. Стоило людям перестать бояться зала и начать мыть пол, как камень под тряпками проявил блеск. Стоило Рану поправить первую створку, как вторая поддалась легче. Лисса с двумя вдовами натянули вдоль выбитых рам плотные полотна, и дом сам подтянул ткань так, что щелей почти не осталось. Нила расставляла столы вдоль стен: на одном — починенные рукавицы, шнуры, деревянные ложки, резные пуговицы, на другом — переплетённые корзины, на третьем — куски ткани, на которых женщины уже успели вышить знак открытой ладони.

— Это не слишком? — спросила Нила, показывая узор.

Вера посмотрела на ладонь и снежное пламя.

— Нет. Это теперь знак дома.

— Тогда нам нужно больше ниток.

— Запиши в список.

— У нас уже три списка ниток.

— Значит, дом становится цивилизованным.

На кухне Марфа командовала так, словно готовилась не к приёму, а к осаде. Из найденных запасов, деревенских приношений и общего труда рождался северный стол: горячие лепёшки с яблоками, густая крупа с луком и грибами, печёные корнеплоды, сыр, мёд из маленького бочонка, который Балдор почему-то записал как «испорченное имущество», хотя Майра попробовала и сказала, что испорченный здесь только тот, кто это писал. Котлы шумели, ножи стучали, дети носили чистые миски, Тим важно проверял, чтобы ложек хватило всем, а Мира вместе с Лиссой раскладывала маленькие тканевые салфетки, стараясь не касаться столового серебра меткой.

— Не бойся его, — сказала Вера, заметив.

— А если потемнеет?

— Тогда будем знать, что серебро невежливое.

Мира улыбнулась.

Каэль стоял у окна кухни, куда пришёл за угольком для защитной линии, и слышал это. Его лицо оставалось спокойным, но Вера уже научилась замечать маленькие изменения: как он чуть опускает взгляд, когда детский страх оказывается слишком простым, чтобы спрятаться за законом; как сжимает пальцы, когда слышит, что дом был не проклятым, а запертым; как смотрит на Миру всё меньше как на метку и всё больше как на девочку, которая старательно складывает салфетки криво, зато с великим достоинством.

Вера не позволяла себе смягчаться.

Но позволяла замечать.

К вечеру большой зал изменился настолько, что даже Марфа, войдя с подносом, остановилась на пороге.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь если люстра упадёт, будет совсем обидно.

Зал светился.

Ледяные фонари на подоконниках горели мягким серебристым светом: маленькие свечи внутри отражались в осколках зеркал, а Мира, стоя рядом с Тимом, осторожно касалась каждого фонаря ладонью, и лёд не таял, а становился прозрачнее. Каэль провёл вдоль окон тонкие линии защиты — не запирающие, а поддерживающие. Вера проверила сама: воздух проходил, холод не кусал. В камине горел большой огонь, но пламя было ровным, спокойным. Над дверью проявилась надпись, которую никто не писал:

Гость, входящий к очагу, оставляет гордыню у порога.

Майра прочла и довольно сказала:

— Наконец-то приличные правила.

— Боюсь, гости будут невнимательны, — ответила Вера.

— Тогда печь им напомнит.

Печь в кухне глухо треснула, будто соглашаясь.

Первые северные гости пришли раньше столичных.

Не приглашённые официально, не в шелках, не с гербами, а те, кто за последние дни услышал: Морвейн-Хольд открылся. Староста Гарт не пришёл, что никого не удивило. Зато пришли две семьи из Нижних Сосен, старый мельник, три мастерицы, вдова лесничего, молчаливый парень с санями дров и седой учитель, который когда-то вел уроки в деревне, пока совет не закрыл школу за «неполезные разговоры о старых именах». Вера велела впускать всех по правилам: имя у входа, дело, с которым пришёл, что может предложить дому и что просит от дома.

Столичные гости сначала смотрели на это с откровенным презрением.

Селеста вошла в зал в синем платье, таком безупречном, что оно казалось оскорблением для всех, кто последние часы мыл полы и таскал ткань. Лорд Вестар — в парадном сером камзоле с гербом совета. За ними несколько северных дворян, прибывших с советом или на зов слухов: мелкие владетели, старшие родов, люди, привыкшие держаться подальше от Морвейн-Хольда, но не настолько, чтобы пропустить возможное падение герцогини.

Вера встречала их у входа.

В тёмном платье, чистом, но простом. На поясе — ключи. На рукаве — тонкая вышитая ладонь, которую Нила успела пришить в последний час. Волосы Лисса уложила ей быстро и строго, без столичных завитков. Вера выглядела не как изгнанница и не как придворная кукла.

Как женщина, у которой много дел и мало терпения к пустым словам.

Каэль стоял рядом.

Не впереди.

Селеста заметила это снова.

— Очаровательно, — сказала она, оглядывая зал. — Вы превратили древний дом в ярмарку.

— Благодарю, — ответила Вера. — Я старалась вернуть ему пользу.

— Знать обычно не выставляет счета рядом с пирогами.

— Поэтому знать так часто удивляется, когда в кладовых пусто.

Несколько северных дворян переглянулись.

Лорд Вестар нахмурился.

— Где обещанные счета?

Вера указала на длинный стол у правой стены. Там Нила, Варна и один из людей Каэля сидели над раскрытыми книгами Балдора. Варна выглядела несчастной, но работала аккуратно: видимо, поняла, что теперь её единственная защита — точность. Рядом лежали таблички: «Приход», «Расход», «Пропавшее», «Подтверждено свидетелями». Майра выкладывала пуговицы в ряды: белые, серые, синие, красные.

— Счета открыты, — сказала Вера.