Ненужная жена ледяного дракона. Хозяйка проклятой лечебницы - Диана Фурсова

Вера не произнесла очевидное.

Не пришлось.

Каэль сам посмотрел на письмо снова.

— Здесь написано другое. Она просила у совета разрешения собрать отмеченных в доме под защитой Морвейнов. Писала, что северное уложение калечит край. Что дети исчезают из списков. Что холод в сердце Рейнаров — не метафора, а последствие нарушенной клятвы.

— И что ответил совет?

Он перевернул лист. На обратной стороне была короткая приписка чужим сухим почерком. Каэль прочёл её глазами, и лицо его стало таким, будто его ударили без звука.

— «Герцогиню отстранить от северных дел. Доступ к Морвейн-Хольду запретить. Упоминание Аделайды считать вредным для устойчивости рода».

Вера тихо спросила:

— Кто подписал?

Каэль поднял глаза.

— Совет Рейнаров. И мой отец.

Мира, всё это время молчавшая у стены, спросила:

— Значит, ваша мама хотела нас не забирать?

Каэль посмотрел на девочку.

И вот теперь Вера впервые увидела не трещину в его гордости, а настоящую боль. Не красивую. Не удобную для прощения. Боль человека, который слишком долго служил правде, написанной чужой рукой.

— Похоже, да, — сказал он.

Мира обдумала это.

— А вы?

Вопрос был маленький. Детский. Без придворной вежливости.

Каэль не сразу нашёл ответ.

— Я думал, что защищаю Север.

— От меня?

Он сжал письмо так, что край согнулся.

Вера ждала. Не помогала ему. Не смягчала. Этот ответ должен был стать его собственным.

— Да, — сказал он наконец. — От таких, как ты.

Мира вздрогнула, но не убежала.

Каэль опустился перед ней на одно колено. Не так, как люди перед Верой во дворе. Не как перед властью. Просто чтобы не смотреть на ребёнка сверху вниз.

— Я ошибался.

Слова прозвучали неловко. Сухо. Почти плохо.

Но честно.

Мира смотрела на него долго. Потом спрятала светящуюся ладонь за спину.

— Тогда больше не ошибайтесь.

Ран кашлянул в кулак. Орсен отвернулся. Марфа сказала очень тихо:

— Вот тебе и северный суд.

Вера почувствовала, как грудь сжало. Не жалостью к Каэлю — ещё нет. Но пониманием, что иногда первый шаг к правде выглядит не как подвиг, а как мужчина на колене перед девочкой, которой он вчера приказал бы стать частью уложения.

Она отвернулась к шкафу.

— Нам нужны списки.

Марфа достала первую книгу. На обложке было написано: «Принятые под Очаг». Имена шли по годам. Рядом — деревня, возраст, знак метки, кто привёл, кто поручился, чему обучался. Всё чётко, почти буднично. Никаких «существ». Никаких «угроз». Дети. Женщины. Иногда мужчины. Люди.

Вторая книга называлась: «Уведённые после закрытия».

В комнате стало тише.

Вера открыла её сама.

Первые страницы были заполнены неровно, словно писал человек, который боялся, что его поймают. Имена, даты, серые повязки, подписи старост, иногда короткие пометки: «не вернулась», «след потерян», «забран ночью», «плакал брат», «мать стояла у ворот».

Тим стоял рядом с Мирой и не дышал.

Марфа дрожащими пальцами перевернула несколько страниц.

— Здесь он должен быть, — прошептала она.

— Кто?

— Его сестра.

Тим резко поднял голову.

Вера мягко спросила:

— У тебя была сестра?

Мальчик кивнул.

— Лина.

Марфа нашла имя не сразу. Когда нашла, у неё осел голос.

— Лина. Шесть зим. Метка на левой ладони. Приведена матерью. Оставлена в комнате красной нити. Уведена людьми с серыми повязками в ночь закрытия. Свидетель — младший брат Тим. Пометка… — Марфа запнулась.

Тим смотрел прямо на книгу.

— Читайте.

Марфа не смогла.

Вера взяла книгу, но Каэль вдруг протянул руку.

— Позвольте мне.

Она хотела отказать. Почти отказала. Но Тим сам посмотрел на герцога и кивнул.

Каэль прочёл:

— «Мальчик кричал. Ему велели молчать, иначе дом заберёт и его».

Тим закрыл глаза.

Мира взяла его за рукав. Не за руку — рукав, осторожно, чтобы он мог отдёрнуться, если захочет. Он не отдёрнулся.

Вера почувствовала, как дом вокруг них холодает.

Не потому, что злится.

Потому, что вспоминает.

— Нет, — сказала она вслух.

Все посмотрели на неё.

Вера положила ладонь на стену. Камень был ледяной.

— Нет. Мы читаем, чтобы вернуть имена, а не чтобы снова заморозить дом. Слышишь? Не сейчас. Здесь дети.

Холод остановился.

Не исчез. Но отступил на глубину стены.

Каэль смотрел на её руку.

— Вы говорите с ним так, будто он человек.

— А вы говорили с людьми так, будто они стены. Не уверена, что мой способ хуже.

Марфа тихо фыркнула, но в глазах у неё стояли слёзы.

Они разбирали списки до глубокой ночи.

Не все. Всех было слишком много. Вера быстро поняла, что если они попытаются прочесть каждое имя сразу, комната сломает их. Поэтому она ввела новое правило прямо там, между стеной с детскими ладонями и шкафом с красной нитью: за один раз — не больше одной страницы вслух. Остальное переписывать, сверять, отмечать тех, кто может быть жив, искать деревни, поручителей, совпадения с нынешними людьми в доме.

Нила принесла дощечки. Лисса — тёплые ткани для сидений. Майра пришла с коробкой пуговиц и сказала, что имена лучше отмечать не чёрточками, а пуговицами: белая — человек найден, серая — след неизвестен, синяя — связан с Рейнарами, красная — срочно спросить стариков. Вера сначала хотела возразить, но система оказалась такой простой и наглядной, что её приняли сразу.

Так страшная комната стала рабочей.

Это было самым правильным ответом дому.

Не рыдания.

Не проклятия.

Работа.

За полночь Вера вышла в коридор, чтобы вдохнуть. Голова гудела от имён, плечи ломило от усталости, пальцы пахли пылью старых страниц и мелом. В кухне уже было тише. Большая часть людей спала: кто на лавках, кто в тёплых комнатах, кто на матрасах из сложенной ткани. Очаг горел ровно. На столе стояли накрытые миски для тех, кто задержался в комнате красной нити.

Каэль вышел следом.

Они стояли рядом в коридоре, не касаясь друг друга.

— Моя мать умерла через год после того решения совета, — сказал он.

Вера не повернулась.

— Вам сказали, что из-за дома?

— Да.

— А теперь?

Он долго молчал.

— Теперь я не знаю, от чего умирают женщины, когда им запрещают делать то, ради чего они ещё держатся.

Вера закрыла глаза.

В теле Элианы отозвалось что-то болезненное. Серафина Морвейн. Иветта Рейнар. Аделайда. Женщины, которых потом удобно называли слабыми, странными, опасными, больными,