Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

в своих покоях. Смотрю на пустую дорогу, вьющуюся по долине, на лес, на дальние, синеющие в тумане перевалы. Считаю минуты. Часы. Представляю, как он въезжает в ворота — верхом, в тёмном плаще, с усталым, непроницаемым лицом. Спешивается. Передаёт поводья конюху. Проходит мимо, даже не взглянув на мои окна.

Не мешать. Он ясно сказал это в первый же вечер. Не мешать. Быть тихой, незаметной тенью. Интерьерной деталью с титулом.

Я выполнила это условие? Нет. Я влезла в его хозяйство, перетрясла кладовые, уволила экономку, организовала уборку, варила мыло, строила журавли, занимала его управляющего отчётами и чертежами. Я сделала всё, чтобы не быть тихой. Всё, чтобы он не смог меня не заметить.

И что я получу в награду? Гнев? Раздражение? Или то самое ледяное, убийственное равнодушие, с которым он смотрел на меня сквозь пламя камина?

Нет. Этого я не выдержу.

Я резко оттолкнулась от подоконника, будто сама мысль о пустом ожидании обжигала пальцы.

— Конюшни, — сказала я вслух, и мой собственный голос, неожиданно твёрдый, разнёсся под сводами пустого коридора. — Мне нужно проверить конюшни.

Мимо проходившая служанка с охапкой свежего белья удивлённо вскинула брови, но я уже не смотрела на неё. Я почти бежала к выходу, на ходу проверяя, на месте ли блокнот в кармане, не выпал ли карандаш.

Движение. Только движение. Только дело. Иначе я сойду с ума в этой вымытой, чистой, пустой тишине.

За спиной, в Большой столовой, Марфа, наверное, всё ещё улыбалась, глядя вслед странной герцогине, которая не умеет просто сидеть и ждать. А я уже толкала тяжёлую дубовую дверь, впуская в замок холодный, колючий воздух предгорья, пахнущий конюшней, лесом и свободой.

— Конюшни, — повторила я тише, почти шёпотом, и шагнула за порог.

* * *

Зерна для скотины

Конюшни встретили меня привычной симфонией запахов.

Я остановилась на пороге, прикрыв глаза, позволяя этим запахам обступить меня со всех сторон, вытеснить из головы пустоту. Тёплое, чуть сладковатое сено — его привезли позавчера, и оно ещё не успело выдохнуться, настояться конюшенным духом. Лошадиный пот — резкий, живой, животный. Дёготь, которым смазывают сбрую, — густой, въедливый, пахнущий мастерской и мужскими руками. Старая, вытертая кожа, впитавшая в себя годы службы.

Я дышала глубоко, размеренно, заставляя лёгкие наполняться не тревогой, а этим простым, грубым, настоящим воздухом. Заставляя себя видеть не пустую дорогу за воротами, не серую ленту тракта, убегающую к перевалам, а стойла — чистые, выскобленные, с новыми охапками соломы. Сбрую — развешанную по крючьям в идеальном порядке, от мала до велика. Мешки с кормом — аккуратно сложенные штабелями у стены, перевязанные бечевой, с пометками углём на боку.

Порядок, — подумала я. Настоящий, живой порядок, который создаётся ежедневным трудом, а не страхом перед наказанием. Здесь Гризельда не хозяйничала. Здесь всем заправлял старый конюх, которого звали…

— Мастер Курт, — сказала я вслух, вспоминая имя, которое называл Бертран при первом обходе. — Доброе утро.

Старик, сидевший на корточках у дальнего стойла, медленно выпрямился. Колени его хрустнули, спина разогнулась с видимым усилием, но глаза — светлые, выцветшие до голубизны весеннего неба — смотрели остро, цепко, без подобострастия.

— Ваша светлость, — он коротко кивнул, не делая попытки поклониться. — Рано вы сегодня. Или поздно?

Я не сразу поняла, что это шутка. Слишком непривычно звучал шутливый тон в разговоре со мной. Но уголки его губ дрогнули, и я позволила себе улыбнуться в ответ.

— Рано, мастер Курт. И, кажется, вовремя.

— Ну, вовремя не вовремя, а кобыла наша третьего дня жеребёнка принесла. Гнедого, в мать. Ежели поглядеть желаете — милости прошу.

Я покачала головой:

— В следующий раз обязательно. Сегодня я просто… осматриваюсь.

— Осматривайтесь, — легко согласился он. — Тут всё в порядке, ваша светлость. За этим я слежу.

Он не сказал «за этим я слежу уже сорок лет», но это читалось в его осанке, в спокойной уверенности, с которой он отошёл к стойлу и принялся поправлять сбрую. Я не сомневалась: здесь действительно всё в порядке. И без меня.

Мой взгляд скользнул дальше — методично, профессионально, выискивая не неполадки, а скорее особенности. Я уже научилась различать, где нужна моя помощь, а где лучше не вмешиваться. Конюшни были из тех мест, куда мои реформы могли прийти разве что с новым мылом для чистки упряжи.

И вдруг мой взгляд зацепился.

В углу, возле аккуратной стопки мешков с овсом, темнела россыпь. Кто-то — видимо, второпях — неплотно затянул горловину холщового мешка, и из него высыпалась небольшая кучка тёмно-коричневых, сморщенных, овальных зёрен в зеленой оболочке. Они лежали на серых каменных плитах, такие же серые и невзрачные, как пыль, как мелкий щебень, как всё, на что здесь не принято обращать внимание.

Но я смотрела на них, и что-то во мне — не мысль, а скорее отголосок, полузабытое воспоминание — начинало пульсировать, набирать силу.

Я подошла ближе. Присела на корточки прямо в своём зелёном платье, не думая о том, что подол касается пола, что на юбку налипнет солома, что это неприлично для герцогини. Мастер Курт покосился на меня, но ничего не сказал — только бровь приподнял чуть заметно.

Я взяла одно зерно. Другое. Третье — на всякий случай, чтобы убедиться.

Они были твёрдыми, сухими, с характерной, чуть изогнутой бороздкой посередине. Я растёрла одно между пальцами — кожица легко отделилась, обнажая более светлую, плотную сердцевину. Поднесла к лицу, втянула воздух.

Слабый, травянистый, почти незнакомый запах. Чуть пряный, чуть землистый — и совершенно не тот, который я помнила. Потому что тот, настоящий, рождался только после обжарки, после того, как зёрна отдадут огню свою зелёную сырость и раскроются тёмной, маслянистой глубиной.

Но форма… Форма была та же самая.

И в памяти, ярко, как вспышка молнии, всплыло: пакетик с зелёным, сырым кофе, купленный когда-то на рынке во Вьетнаме. Экзотический сувенир, который я привезла из командировки, долго хранила на кухонной полке, а потом, так и не решившись заварить, выбросила при очередном переезде. Он казался мне слишком сложным, слишком требующим времени и умения — а у меня тогда не было ни того, ни другого.

Если обжарить…

— Мастер Курт, — сказала я, не отрывая взгляда от зерна на ладони. — Что это?

Он подошёл, вытер руки о холщовые штаны, глянул мельком — и, кажется, удивился серьёзности моего тона.

— Кэбри, ваша светлость. Для скотины.

— Кэбри?

—