Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

— Конечно, герцогиня… Только аккуратнее с жиром, он сильно брызгает. И сковороду берите вон ту, чугунную, она у меня самая лучшая.

Я кивнула и принялась собирать продукты.

Творог — свежий, зернистый, чуть влажный. Яйцо — одно, другое, третье, я прикидывала пропорции на глаз. Мука — горсть, ещё полгорсти. Щепотка соли. И вместо сахара — мёд, жидкий, янтарный, пахнущий разнотравьем.

Марфа стояла рядом, не вмешиваясь, но взгляд её был острым, профессиональным. Она следила за каждым моим движением, впитывала пропорции, запоминала последовательность. Я знала: через неделю она будет готовить эти сырники лучше меня.

Руки двигались сами.

Я растирала творог с яйцом, чувствуя, как под пальцами рассыпаются влажные, прохладные крупинки. Добавляла муку, соль, мёд. Месила тесто — недолго, только чтобы соединить, не забить. Вспоминала другую кухню, другую жизнь, другие, давно не важные поводы для уюта: воскресное утро, дождь за окном, сковорода, на которой шипят сырники, и кофе — обязательно кофе, сваренный в турке, с пенкой.

— Вот так, — сказала я, формуя небольшие, аккуратные лепёшки. — Не слишком тонкие, не слишком толстые. Чтобы пропеклись, но не подгорели.

Марфа кивнула, подавая мне сковороду.

Жир зашипел, едва я выложила первый сырник. Брызги разлетелись в стороны, и я отшатнулась, но Марфа уже была тут как тут — прикрыла рукой, накрыла крышкой, убавила огонь.

— Аккуратнее, герцогиня, — проворчала она, но в голосе её слышалась не укоризна, а тепло. — Я же говорила.

— Знаю. — Я улыбнулась, не оборачиваясь. — Просто отвыкла.

Сырники жарились. Запах — молочный, маслянистый, по-домашнему уютный — смешивался с горьковатым шлейфом кофе, и в этой смеси было что-то до слёз родное, почти невозможное здесь, в каменном мешке на краю света.

Я перевернула сырники. Румяная корочка, золотистая, хрустящая. Ещё минута — и можно снимать.

Выложила их на тарелку — стопкой, одна на другую, как делала когда-то. Сбрызнула остатками мёда. Поставила на стол.

— Вот, — сказала я, протягивая тарелку сначала Марфе, потом Бертрану. — Сырники.

Бертран взял один. Осторожно, будто пробуя незнакомый, потенциально опасный предмет. Отломил кусочек. Прожевал.

— Нежно, — сказал он. — Сытно. Просто, но удачно.

Он взял ещё один. И, прожевав, добавил:

— Полагаю, его светлость мог бы оценить.

Его светлость.

Слова упали в тёплый, пропитанный кофе и маслом кухонный воздух холодными, тяжёлыми каплями. Я замерла, не донеся сырник до рта.

Его светлость.

Пустой двор. Пустая дорога. Пустой стул во главе стола, на который я всё ещё боялась смотреть. И утро восьмого дня, когда он должен был вернуться — но не вернулся.

Кофеиновая эйфория схлынула мгновенно, будто её и не было. Осталась не пустота — трезвая, колкая, почти болезненная ясность.

Праздник кончился. Началась работа.

Я отложила сырник, вытерла руки о салфетку.

— Марфа, — сказала я уже совсем другим тоном — деловым, собранным, тем самым, которым разговаривала с Томасом. — Приготовь такую же порцию для господина Мартина. Кофе покрепче, без сладости, но со сливками и мёдом отдельно. И сырников положи побольше — он с утра работает, вряд ли завтракал.

Марфа замялась.

— А как же расход, герцогиня? — Она покосилась на кувшинчик со сливками, на опустевшую баночку мёда. — Сливки-то нынче дорогие, мёд и вовсе из припасов госпожи Браун остался. Мы, конечно, теперь по-новому хозяйствуем, но всё ж…

— Запиши отдельной строкой, — сказала я. — Расход на дегустацию и внедрение нового продукта. И посчитай, сколько мы тратили на закупку мыла в прошлом квартале, сколько сэкономим теперь благодаря моему эксперименту. Я поговорю с господином Мартином о перераспределении.

Она кивнула. С облегчением. И с уважением — тем самым, которое не выпрашивают лестью, а заслуживают делом.

Бертран допил свой кофе, поставил пустую кружку на стол.

— Я распоряжусь, чтобы к завтрашнему утру привезли свежих сливок, — сказал он буднично. — И мёда у пасечника в Штейнбахе. Если его светлость не вернётся к вечеру, лучше иметь запас.

Я посмотрела на него. Он выдержал мой взгляд спокойно, без тени подобострастия.

— Хорошо, господин Фосс. Спасибо.

Он коротко кивнул и бесшумно вышел.

Марфа уже хлопотала над новой порцией кофе — отмеряла зёрна, пододвигала ступку. На её лице застыло выражение сосредоточенной гордости человека, который осваивает новое, сложное, но ужасно интересное дело.

Я смотрела на неё, на огонь в очаге, на поднимающийся над туркой пар — и чувствовала, как внутри меня, поверх тревоги и усталости, прорастает что-то новое.

Не надежда. Нет. Надежда была слишком хрупкой, слишком зыбкой для этого каменного мира.

Уверенность.

Я не знала, вернётся ли герцог. Но я знала, что прямо сейчас, на этой кухне, в этом замке, я делаю то, что должна. Варю кофе. Жарю сырники. Учу Марфу. Планирую закупки.

Я делаю свою работу.

И, может быть, этого достаточно. На сегодня. На это утро. На этот глоток горького, тёплого, живого кофе.

— Марфа, — сказала я, берясь за поднос. — Я отнесу господину Мартину сама. А ты пока попрактикуйся с пенкой. У тебя отлично получается.

Она улыбнулась — уже не робко, а благодарно, по-человечески.

— Спасибо, ваша светлость.

— Не за что, — ответила я, и это была правда. — Это тебе спасибо.

Я вышла в коридор, и запах кофе, смешанный с ароматом сырников и мёда, ещё долго плыл за мной, оседая на каменных стенах, на вымытых перилах, на чистых, холодных ступенях, ведущих в кабинет управляющего.

* * *

Кофе для управляющего

Кабинет Томаса теперь размещался в бывших покоях старого герцога.

Я всё ещё не привыкла к этому превращению. Ещё неделю назад здесь, за тяжёлой, окованной железом дверью, сорок лет копилась пыль, тишина и забвение. А теперь высокие стрельчатые окна, освобождённые от вековой грязи, пропускали столько света, что даже в хмурое утро здесь было почти празднично. Солнечные квадраты ложились на широкие дубовые панели, заставляя их теплеть изнутри, вспыхивать янтарём на стыках. На стене, за спиной Томаса, висела огромная карта герцогства — та самая, что мы отчистили вместе с Йозефом, снимая паутину и плесень влажными тряпками. Теперь на ней можно было разглядеть каждую речушку, каждый горный перевал, каждую забытую деревню.

И Томаса.

Он сидел за столом, доставшимся ему от предшественника, — массивным, тёмным, с потёртым зелёным сукном, на котором теперь вместо пыли лежали ровные стопки отчётов,