Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

чертежи журавля и мои вчерашние расчёты по мыловарне. Он сидел так, будто всегда здесь сидел, — прямая спина, склонённая голова, рука с пером, замершая над бумагой. Но я видела то, чего не видели другие: его плечи под тёмным камзолом были напряжены чуть сильнее обычного, а между бровей залегла морщина, которую он не умел прятать.

На краю стола, отдельно от всего, лежал свёрнутый листок с сургучным оттиском.

Я поставила поднос перед ним, стараясь не задеть бумаги.

— Прервитесь на минуту, господин Мартин. Подкрепление.

Он поднял голову — медленно, будто выныривая из глубокой воды. Взгляд его, обычно острый и цепкий, сейчас казался притуплённым долгим бдением. Он посмотрел на кружку с чёрной жидкостью, от которой всё ещё поднимался лёгкий пар, на тарелку с сырниками, аккуратно уложенными стопкой, на кувшинчик со сливками и горшочек мёда рядом. В его глазах мелькнуло недоумение — и тут же сменилось усталой, почти виноватой благодарностью.

— Ещё один эксперимент, герцогиня? — спросил он. Голос его звучал хрипло — видимо, не сказал ещё сегодня ни слова.

— Самый удачный. — Я чуть подвинула к нему кружку. — Кофе. Попробуйте.

Он взял кружку обеими руками — как берут что-то тяжёлое, драгоценное, — и долго смотрел на тёмную поверхность, на тонкую маслянистую плёнку, подрагивающую от каждого движения. Потом сделал глоток.

Я следила за его лицом. Вот он поморщился — горечь ударила первой, неизбежная, как утро понедельника. Вот сделал ещё глоток, уже осознанно, пробуя на вкус, как дегустатор, как человек, привыкший раскладывать всё на составляющие. Вот поставил кружку на стол, потёр переносицу — жест, который я видела у него впервые и который вдруг сделал его не управляющим, не правой рукой герцога, а просто усталым мужчиной, не спавшим полночи.

— Действительно… прочищает, — сказал он медленно, будто прислушиваясь к себе. — В голове становится… тише, что ли. И яснее.

Он взял сырник — осторожно, двумя пальцами, словно боялся раздавить. Отломил кусочек, прожевал.

— Это тоже ваш эксперимент?

— Сырники. Блюдо из моих краёв.

— Необычно, — сказал он. — Просто, но… вкусно. Не приторно. И с кофе хорошо сочетается. Горечь и сладость…

Он не договорил, но я поняла. Баланс. Тот самый баланс, который он искал в отчётах, в цифрах, в расстановке людей и ресурсов. И который, кажется, находил сейчас в этой кружке и тарелке.

Я молчала, давая ему время. Мой взгляд упал на свёрнутый листок с сургучом. Герб Адельбергов — хищная птица, оттиснутая в красном воске — смотрел на меня с немым укором.

Томас перехватил мой взгляд. Тяжело вздохнул, отодвинул кружку.

— Отчёт с восточного патруля, — сказал он. Голос его снова стал ровным, служебным. — Никаких следов его светлости на дороге к перевалам. Ни вчера, ни сегодня ночью. Ни одного всадника, ни одной повозки.

Я ждала. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

— И? — спросила я тихо.

— И участились случаи появления чужих разведчиков у границы со Штауфеном. — Он развернул листок, хотя, кажется, знал его наизусть. — Вот здесь, — он ткнул пальцем в карту у себя за спиной, — у восточного тракта, и здесь, у Старого рудника. Мелкие стычки. Никто не переходил границу открыто, просто… наблюдают. Следят. Считают.

Он не договорил. Я смотрела на карту.

Герцогство Штауфен лежало за перевалами, ближе к столице. На карте оно было выкрашено бледно-жёлтым, чужим, враждебным. Ближе к столице — и дальше от нас. Но разведчики не спрашивают расстояния. Им платят не за километры, а за информацию.

— Гризельда уже могла доложить, — сказала я.

Это был не вопрос. Констатация.

— Могла. — Томас кивнул, и кивок этот был тяжёлым, как удар молота. — И скорее всего, доложила. У неё там родня, связи. Герцог Райнер фон Штауфен, — он произнёс это имя с плохо скрываемой неприязнью, — умеет слушать тех, кто приходит с полезными сведениями. А она теперь придёт не с пустыми руками.

Я вспомнила её взгляд — тот самый, на пороге конторки, когда она сказала: «Вы отняли у меня дом. А я открою для вас дверь в бездну». Тогда мне показалось, что это просто слова уязвлённой гордости, театральный жест уходящей актрисы. Теперь я понимала: она не играла.

— Его светлость обещал вернуться вечером седьмого дня, — сказал Томас, и голос его дрогнул — впервые на моей памяти. — Сейчас утро восьмого. Он никогда не задерживался дольше означенного срока. Ни разу за десять лет.

В голосе его не было паники. Только холодная, профессиональная констатация факта — но от этой констатации по моей спине пробежали мурашки, острые, как ледяные иглы. Десять лет. Триста шестьдесят пять дней в году, умноженные на десять. И ни одного опоздания.

— Что мы делаем? — спросила я.

— Работаем, герцогиня. — Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде не было ни капли сомнения. — Как и вы все эти дни. Укрепляем изнутри. И ждём. Пока что — это всё, что мы можем.

— А если он не вернётся?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камни этих стен. Я видела, как Томас медлит с ответом — не потому, что не знает, а потому, что не хочет произносить это вслух. Слова, сказанные вслух, обретают силу. Становятся реальностью.

— Тогда, — сказал он медленно, — вопрос будет не в том, придёт ли война. А в том, успеем ли мы подготовиться.

Он встал, подошёл к карте, провёл пальцем по линии границы.

— Штауфен ближе к перевалам, чем мы. Если его светлость… задержится, они узнают об этом раньше. У них там свои люди, свои глаза и уши. Они увидят, что Волькенфельс остался без хозяина. И тогда…

Он не договорил. Но карта говорила сама за себя. Тонкая линия границы, почти незаметная на выцветшем пергаменте, вдруг показалась мне такой же хрупкой, как пенка на остывающем кофе.

— Сколько у нас времени? — спросила я.

— Не знаю. — Он вернулся к столу, сел, устало потёр лицо ладонями. — Неделя. Две. Может быть, месяц. Всё зависит от того, что случилось с его светлостью и как быстро весть об этом долетит до Штауфена.

— Тогда мы должны быть готовы раньше.

Он поднял на меня глаза. В них не было ответа — только вопрос, который он не решался задать вслух. И вдруг я поняла: