Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

Марфа стояла у стола, раскатывая тесто. При виде меня она замерла, и в её глазах мелькнуло знакомое выражение — смесь настороженности и готовности к любым неожиданностям. За эти восемь дней она привыкла, что от герцогини можно ждать чего угодно. И что это «чего угодно» почти всегда оказывается нужным, хоть и странным.

— Марфа! — выпалила я, переводя дух после бега по коридорам. — Сковорода. Сухая, чистая. Ступка, самая большая, какая есть. И… маленькая медная кастрюлька. С длинной ручкой. Такая, для соусов или сбитня. У тебя ведь есть такая?

Я говорила отрывисто, сбивчиво, и мои руки уже сами собой развязывали узелок с зернами, вытряхивали их на край стола.

Марфа не спросила «зачем?». Она только кивнула — коротко, по-деловому — и засуетилась. Загремела сковородами в глубине шкафа, звякнула ступкой, которую доставала с верхней полки. Я слышала, как она ворчит себе под нос: «Медная, медная… Герцогиня, а может, чугунная подойдёт? Нет, говорит, медная… Ага, вот она, закоптилась только…»

Я высыпала первую горсть зерен на чугунный противень.

Они покатились с сухим, шелестящим звуком — твёрдые, сморщенные, похожие на мелкие камешки, собранные на пустынном берегу. В тусклом утреннем свете они казались почти чёрными, но на самом деле были тёмно-коричневыми, с рыжеватым отливом по краям. Я разровняла их тонким слоем и, не дожидаясь, пока Марфа закончит с посудой, сунула противень в самое пекло — туда, где пламя лизало чугунную плиту жадными, нетерпеливыми языками.

— Герцогиня, так нельзя! — ахнула Марфа, оборачиваясь. — Оно же сгорит!

Она была права.

Зерна задымились почти мгновенно. Сначала по кухне пополз тонкий, едва уловимый запах — травяной, чуть сладковатый, — а потом резко, неожиданно ударила горечь. Гарь. Я пережарила их. Чёрные, обугленные крупинки лежали на противне, и от них уже не пахло ни орехами, ни шоколадом — только пеплом и разочарованием.

— Чёрт, — даже не подумав выдохнула я, хватая ухват и стаскивая противень с огня. — Чёрт, чёрт… — еще раз промямлила про себя.

— Ничего страшного, ваша светлость, — быстро сказала Марфа, пододвигая ко мне другой, чистый противень. — С кем не бывает. Вы главное скажите: что делать-то надо?

— Эти зерна нужно обжарить. Медленно. Сделать это надо на углях, а не на пламени.

Она поняла с полуслова. Отодвинула пылающие дрова в сторону, сгребла угли к краю, где жар был ровным, ленивым, не убийственным. Я высыпала новую порцию зерен — уже осторожнее, стараясь не просыпать мимо — и поставила противень на это безопасное, спокойное тепло.

— Теперь нужно мешать, — сказала я. — Всё время. Чтобы равномерно прожарились.

Взяв деревянную лопатку, начала медленно, ритмично водить ею по зернам. Они послушно перекатывались, подставляя огню то один бок, то другой. Сначала ничего не происходило. Потом, через минуту, другую — я потеряла счёт времени — по кухне пополз тонкий, ореховый дух. Едва уловимый, чуть сладковатый. Зерна начали темнеть, на их гладкой поверхности выступил маслянистый, влажный блеск.

— Сейчас… — прошептала я, не в силах говорить громче. — Сейчас…

И наконец — тот самый запах.

Глубокий, горьковато-шоколадный, плотный, как бархат. Он не плыл по кухне — он заполнял её, вытесняя все остальные ароматы, въедаясь в стены, в дерево столов, в ткань передников, в кожу рук. От него щипало в носу, хотелось зажмуриться и дышать, дышать, не останавливаясь.

Марфа смотрела на противень, приоткрыв рот.

— Что… что это, герцогиня? — спросила она шёпотом, будто боялась спугнуть чудо.

Я сняла противень с огня и наконец позволила себе выдохнуть.

— Надежда, — сказала я хрипло. — Надежда на ясное утро.

Она не поняла. Но кивнула — потому что за эти дни привыкла, что герцогиня иногда говорит странные вещи, и не всегда нужно в них вникать. Главное — что от них становится теплее.

Горячие зерна пересыпались в ступку с глухим, дробным стуком.

Я взяла пестик — тяжёлый, чугунный, с гладкой, отполированной годами рукоятью — и начала молоть. Первые удары были неуклюжими, зёрна выскакивали из-под пестика, разлетались по столу. Но постепенно руки набрали ритм. Круговые движения. Нажим. Ещё. Ещё.

Пестик стучал глухо, размеренно, и каждый удар отдавался где-то под рёбрами, в том самом месте, где последние восемь дней сидела холодная, сосущая пустота. С каждым ударом она становилась меньше. С каждым оборотом твёрдые, неподатливые зёрна превращались в грубый, маслянистый порошок, и пустота внутри меня заполнялась ароматом.

— Готово, — выдохнула я, ссыпая молотый кофе в медную кастрюльку — ту самую, узкую, с длинной ручкой, которую Марфа отыскала в глубинах своего шкафа. — Теперь холодная вода. Совсем немного. Только чтобы покрыть порошок.

Марфа подала ковш. Я налила воду тонкой струйкой, глядя, как тёмная пыль впитывает влагу, набухает, оседает на дно. Поставила кастрюльку на самый тихий огонь — туда, где угли уже почти остыли и только изредка вспыхивали оранжевыми искрами.

— Теперь главное — не кипятить, — сказала я, скорее себе, чем Марфе. — Только довести до самого края. Чтобы пенка поднялась, но не убежала.

Я помнила теорию. Бесчисленные утра в кофейне напротив офиса, когда, уткнувшись в ноутбук, краем глаза следила за руками бариста — как он колдует над туркой, снимает её с огня, ждёт, снова ставит. Тогда мне казалось, что это просто красивая церемония. Теперь я понимала: это была битва. Битва за ту самую, хрупкую грань между горечью и вкусом.

Практика подвела сразу.

Первая пенка поднялась слишком быстро — бурным, нетерпеливым валом, лопнула посередине и тут же убежала чёрной, кипящей лужей на плиту. Запахло горелым, и я в отчаянии стянула кастрюльку с огня.

— Снимать до кипения, — прошептала я, глядя на испорченный кофе. — Эмили, твою ж… Снимать до кипения, а не после.

Марфа молча протянула чистую тряпку. Я вытерла плиту, выплеснула остатки в ведро и начала заново.

Вторая попытка была осторожнее.

Я стояла над кастрюлькой, не дыша, боясь пошевелиться. Смотрела, как на поверхности начинают подниматься первые пузырьки — мелкие, как рыбья икра, прозрачные, едва заметные. Как они толкают вверх тяжёлую, маслянистую пену — сначала робко, потом всё увереннее. Пена росла, темнела, превращалась в плотную золотисто-коричневую шапку.

— Сейчас… — выдохнула я и резко сняла кастрюльку.

Пена осела. Я подождала несколько секунд