Графиня Фортескью - жена фермера - Эва Гринерс

- Давай-ка я отнесу тебя.

Я замотала головой.

- Ох, не надо, пожалуйста. Сейчас слишком скользко, и если мы упадём вместе, то может быть ещё хуже.

Я оперлась на него, и он крепко, но очень бережно обхватил мою талию.

- Держись за меня покрепче. Тебе нельзя опираться на ногу, подогни её совсем.

Мы двинулись к выходу из конюшни. Под ногами чавкала размокшая земля. Недавний дождь превратил всё вокруг в сплошное месиво из грязи и скользких камней. Каждый шаг давался с трудом, моя травмированная нога ныла от напряжения, но я изо всех сил старалась не переносить на нее вес. Себастьян шел медленно, очень осторожно, словно по минному полю. Его широкое плечо было моей опорой, и я крепко держалась за его шею. Я чувствовала тепло его тела, запах влажной кожи и тонкий, древесный аромат его одеколона - или это был просто его собственный запах? Он был сильным, обволакивающим, но не давил, наоборот, дарил ощущение защищенности.

В какой-то момент моя здоровая нога предательски соскользнула на липкой грязи, и я охнула, едва не потеряв равновесие. Себастьян тут же напружинился, его хватка стала еще крепче.

- Ох! Держись, Эйлин! Спокойно, я тебя не отпущу.

Его голос был спокойным, но я почувствовала, как напряглись его мышцы. Мы медленно, шаг за шагом, преодолевали расстояние до дома. Все вокруг было погружено в тишину. Лишь изредка доносился шум ветра, да издалека - неясное эхо ночных звуков. В доме, когда мы наконец вошли, тоже царила мертвая тишина. Все спали. Каждый шорох казался оглушительным. Себастьян мягко закрыл за нами дверь.

Теперь уже не спрашивая, он осторожно, словно я была хрупкой драгоценностью, поднял меня на руки. Мои руки обхватили его шею, и я прижалась щекой к его влажной рубашке. Его сердце гулко стучало где-то рядом с моим ухом. Поднимаясь по лестнице, он делал это так плавно, что я почти не чувствовала резких движений. Его шаги были уверенными, неслышными. В его объятиях я чувствовала себя странно, почти невесомо, и одновременно совершенно защищенной.

В моей комнате он осторожно опустил меня на край кровати. Я тут же потянулась, чтобы снять ботинки, но он опередил меня. Его сильные пальцы быстро расшнуровали ремешки, и он аккуратно стянул обувь с моих уставших ног, затем помог скинуть тяжелый, мокрый халат. Я ощутила прикосновение его прохладных пальцев к моей коже, и по телу пробежала легкая дрожь. Он отошел к кувшину с водой на столике у окна, налил в таз свежей, прохладной воды. Принес его к кровати, помог мне вымыть руки, осторожно вытер их мягким полотенцем, затем помог умыться, освежить лицо. Его движения были такими нежными и внимательными, что я почти забыла о боли.

Когда он уложил меня в постель, расправил одеяло, я почувствовала, как тепло и благодарность разливаются по моему телу. Его глаза встретились с моими, и в них мелькнуло что-то неуловимое - возможно, забота, а возможно, и что-то еще.

- Если будешь хорошей девочкой, - прошептал он, едва слышно, - рано утром отнесу тебя на конюшню сам. Только не вставай. Ничего не делай без меня.

Его слова, эта неожиданная, почти отцовская забота, вызвали у меня слезы. Они жгли глаза, но я постаралась сдержать их. Я чувствовала, как на губах появляется дрожащая улыбка.

- Сэб… - мой голос был едва слышен, прерываясь от волнения. - Спасибо тебе большое. Спасибо тебе за всё.

Он чуть наклонил голову, словно раздумывая.

- Ты больше ничего не хочешь мне сказать?

Я чуть зажмурилась. Сказать… Да у меня самой вопросов было больше, чем ответов.

- Не знаю… Надо ли это сейчас, Сэб? Давай поговорим…обо всём когда-нибудь в другой раз.

Он кивнул и пожелал мне доброй ночи, и прежде чем я успела что-либо ответить, повернулся и тихо вышел из комнаты. Дверь мягко закрылась за ним, оставляя меня одну в тишине и темноте, но с чувством невероятной теплоты в груди.

Глава 19

Последующие десять дней начинались так: холодный кофе в медном кофейнике, приготовленный с вечера, потому что в эту рань Салли ещё спала. Перевязка, наполняющая комнату острым запахом мази, которой я мазала своё колено. А после того, как я заканчивала свой утренний туалет, раздавался тихий стук в дверь, и входил Себастьян.

Пожелав мне доброго утра, он подхватывал меня на руки, чтобы отнести на конюшно, и в эти мгновения мир сужался до ощущения его сильных предплечий, запаха свежего воздуха и мыла, исходящего от его кожи, и мерного покачивания в такт его шагам. Поначалу я смущалась и протестовала - мне было неловко, что ему приходится помимо всех дел на ранчо таскать ещё и меня.

- Я привык слушаться докторов, - однажды с лукавой усмешкой ответил он. - А доктор Нойман велел тебе не наступать на ногу. Будешь брыкаться - посажу под замок до выздоровления и ничего ты мне не сделаешь.

Угроза была вполне реальной, и спорить я перестала - иначе не могла бы ухаживать за Громобоем.

Мне было странно и непривычно принимать такую заботу Себастьяна, но я не могла отрицать - мне было приятно. Приятно чувствовать себя защищенной. Путь от дома до конюшни и обратно он проделывал исключительно так, неся меня на руках осторожно, словно я была хрупкой фарфоровой куклой. Хотя на куклу я явно не была похожа в своих заношенных джинсах, потерявших вообще какой-либо цвет, обычной рабочей рубахе и смешном котелке, который подарил мне Сай.

Работники, владеющие топором и молотком, буквально за ночь соорудили для меня подобие низкого деревянного подиума с подставкой для вытянутой ноги. Это была моя "обсерватория", моё “коронное место” и заодно ветеринарный пункт, с которого я могла часами наблюдать за Громобоем и заботиться о нём.

Примерно на пятый день спокойствие нарушило новое, ужасающее осложнение. У Громобоя, который, казалось, только оправился от первого шока, внезапно поднялась температура. Его глаз помутнел, а плечо начало подозрительно припухать, становясь горячим на ощупь. Несомненно, это была инфекция, которая медленно, но верно распространялась. Я гнала от себя мысли об угрозе дальнейших осложнений, отпаивая коня отварами трав.

Лихорадка билась в могучем теле Громобоя, и его глаза, обычно ясные и умные, затягивала туманная пленка страдания. Себастьян мрачнел, наблюдая за мной, а я чувствовала, как ледяные пальцы отчаяния сжимают мое сердце.

- Эйлин…- сказал он как-то, не