Графиня Фортескью - жена фермера - Эва Гринерс

В этот момент я похолодела от ужаса. Прощание. Это слово, нетвратимое и безжалостное, пронеслось в моей голове. Прощание с Громобоем... После всего, через что мы прошли? Я не могла этого допустить. Я вспомнила старые, почти забытые знания, когда я только-только начала работать с лошадьми. Как-то наш ветеринар лечил одну из лошадей особенными "компрессами". Я попросила горячей глины, смешанной с отварами горьких трав, и стала сама, осторожно, по несколько раз в день, обмазывать больное плечо бедняги Громобоя.

Ах, если бы у меня были антибиотики! Но их ещё не изобрели. Впрочем…

Однажды вечером, когда я сидела на своем деревянном помосте рядом с его стойлом, вдыхая запах больного животного и сырой соломы, что-то щелкнуло в моей памяти. Этот запах… Он был смутно знаком. Он вытащил из самых глубин моего сознания обрывок далекого детства, когда мы жили на окраине нашего маленького городка и у нас было своё крошечное хозяйство: несколько кур и корова.

Картинка всплыла так ясно, словно это было вчера: я, совсем еще девчонка, стою у порога ветхой избушки знахарки, к которой обратилась мать, потому что заболела наша корова. Без неё нам было бы совсем худо.

Сгорбленная старушка, пахнущая травами и дымом, велела мне принести заплесневевший хлеб. Я помню, как она соскребала сизо-зеленый пух с черствой краюхи в глиняную миску, заливала отстоянной водой и что-то шептала. А потом сказала фразу, которая впечаталась мне в память: «Гниль гниль и выгоняет. Жизнь цепляется за жизнь». И корова наша тогда выжила.

Эта мысль обожгла меня. Это был шанс, безумный, призрачный, но единственный. Я тут же позвала Салли. Объяснила ей, что нужно делать, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. Испечь темный, ржаной хлеб, смочить его и положить в самое сырое и теплое место в погребе, накрыв влажной тряпицей и ждать появления нужной серой плесени.

Салли смотрела на меня с недоумением, но спорить не стала - отчаяние в моих глазах было красноречивее любых слов.

Следующие несколько дней были пыткой ожиданием. Я наблюдала, как Салли каждый день спускается в погреб, как на ее лице отражается то разочарование, то проблеск надежды. Наконец, на четвертый день она принесла мне сверток. Развернув тряпицу, я увидела то, что нужно: хлеб густо покрылся бархатистой плесенью нужного сине-зеленого цвета.

Дальше я действовала почти на ощупь, восстанавливая в памяти действия старой знахарки. Я попросила Салли принести мне кипяченой и остуженной воды, чистую льняную ткань и ступку. Аккуратно, стараясь не дышать, я соскоблила драгоценную плесень в ступку и тщательно растерла ее с небольшим количеством воды до однородной кашицы. Затем долила еще воды и оставила на час. Получилась мутная, пахнущая землей и сыростью жидкость. Это был мой спасительный настой. Я несколько раз процедила его через плотную ткань, пока он не стал чище.

Я понимала, что рискую. Но риск потерять Громобоя был несоизмеримо выше. Взяв миску с теплым овсяным киселем, который конь еще мог есть, я влила туда порцию своего лекарства. Подойдя к Громобою, я долго гладила его по шее, заглядывала в его помутневшие глаза и тихо шептала, уговаривая его, обещая ему бескрайние луга и ветер в гриве. Он долго принюхивался к миске, но в конце концов, поддавшись моим уговорам, медленно и без особого энтузиазма принялся за еду.

Я сидела рядом, пока он не опустошил миску. Внутри меня боролись страх и крошечная, отчаянная надежда. Я сделала всё, что могла. Теперь оставалось только ждать.

Я шептала ему слова утешения, успокаивала, тёрла щёткой, чтобы отвлечь его от боли. Я буквально жила рядом с ним, чувствуя каждый его вздох.

И произошло чудо. Медленно, очень медленно, но температура начала спадать. Припухлость уменьшалась, боль отступала. Громобой снова начал есть, его глаза прояснились. Я справилась. Мы с ним справились.

И вот, когда Громобою стало заметно легче, я стала замечать, что Салли, обычно такая живая, ласковая и непосредственная, ведет себя как-то иначе. Она стала тише, сторонилась моего взгляда, а когда думала, что я не вижу, украдкой посматривала на меня с какой-то невиданной доселе тревогой. Когда Салли в очередной раз пришла ко мне в комнату вечером, чтобы принести мой легкий ужин, я, больше не в силах сдерживать любопытства и беспокойства, спросила ее, усадив рядом:

- Салли, что случилось? Ты как будто не своя в последние дни.

Ее лицо было напряжено, а взгляд был устремлён мимо меня. Но, видимо, что-то неведомое мне, копилось в ней долго. Сжав губы в тонкую линию, Салли наклонилась ко мне.

- Эйлин, это просто… это неприлично! - голос Салли был приглушенным, почти шипящим, но в нем слышалось такое возмущение, что я невольно вздрогнула. Ее губы поджались. - Рабочие уже не скрываясь шушукаются. Ты же видишь, как они на тебя смотрят, когда Себастьян выносит тебя на руках? Они не отводят глаз, а потом тут же начинают перешептываться. А сегодня утром я слышала, как двое конюхов говорили, что между тобой и Себастьяном явно что-то есть. Он с рук тебя не спускает, мол, и это при том, что твой муж… твой муж в состоянии овоща, но ты позволяешь себе обниматься и хохотать с его сыном прямо под его окнами!

Мои щеки вспыхнули. Это был удар под дых, которого я совсем не ожидала. От внезапной ярости и несправедливости в голове помутнело, я даже на мгновение забыла о боли в ноге. Как Салли могла такое говорить? Это было так подло и несправедливо!

- Да ничего подобного не было! - мой голос прозвучал резче, чем я ожидала, он вырвался из груди, как раскаленный пар. - Какое "обниматься и хохотать"? Мне всё это время до смеха разве? Он просто помогает мне добраться до конюшни, потому что я не могу наступать на ногу! Я и так чувствую себя обузой для него, а ты еще и сплетни разносишь! Какое "с рук не спускает", Салли? Он просто держит меня, чтобы я не упала, пока я не могу самостоятельно ходить! Каждый раз боюсь оступиться, а ты… Ты что, сомневаешься в его порядочности или в моей?!

Я резко выдохнула, пытаясь унять дрожь, но гнев лишь разгорался, разом вспомнила все несправедливые слова, которые когда-то слышала в свой адрес.

- И вообще, - продолжила я, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, -