Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

Я боялась, что права. Что мои подозрения — не мимолётная тревожность, не избитые воображением сценарии. Что я направила стрелу в человека, который когда-то держал мою обожжённую ладонь, не давая мне сойти с ума от боли. В того, кто стал якорем, не позволившим мне утонуть в бездне Этерны.

Пять лет назад. Та самая ночь.

Мне еще даже не исполнилось пятнадцать. Шрамы на руках, ныне невидимые благодаря искусной работе дорогой подруги Лиарен, тогда были свежи, сочась сукровицей из болезненных, до белых вспышек в глазах, болезненных волдырей. Кожа горела, но изнутри — горела страшным серебряным огнём, невидимым взору. В тот момент во мне проснулось что-то страшное, что-то, что я не знала, как подчинить, что-то, что причиняло мне дикую боль, выжигая меня изнутри.

Крик — не мой. Моей мамы. Он рассёк ночь, как острый нож рассекал бы кусок мягкого сливочного масла. Я помню — как будто это было вчера. В их спальню, из пустоты, из воздуха, из самой Тени — вломились они. Двое. Не чудовища, не демоны, не порождения Этерны. Люди. Два мага, скрытые под чёрными капюшонами, мантии их стекали теневыми складками, будто сшиты были из сгущённой ночи.

Моя мать и отец — оба искусные маги Вейлана, — умели призывать огонь, сильный, яростный. Но даже пламя, что плясало у них на ладонях, казалось блеклым перед той магией, которую они пытались отразить. Тень пришла не просто в дом — она вломилась в самую его суть, как гниль пробирается в корень дерева. И против такой Тени… почти никакая сила не имела шанса.

Я, босая, услышав крик, выскочила из комнаты. Ступни слякотно зашлёпали по ледяному полу — и я остановилась, увидев происходящее. Оцепенела, как загипнотизированная мышь перед ударом змеи. Меня будто впаяло в воздух, и в этом воздухе, густом, как ртуть, передо мной медленно проявлялось нечто: вспышки пламени, искры магии, чернота капюшонов, крики.

Невидимая стена ступора встала между мной и родителями — плотная, чужая, зловещая. Я не могла шагнуть вперёд. Не могла закричать. Только смотрела. Маленькая, растерянная, прожигаемая до костей собственным страхом.

Я не бросилась героически спасать родителей, не рванулась вперёд, не закрыла их собой, как это делают в историях про великих героев. Я не отвлекла на себя чужаков — этих теневых тварей в человеческом обличье, не закричала, не взмахнула руками в ярости или отчаянии. Я просто стояла. Словно меня сковал чудовищный монстр по имени ступор, холодный, липкий, невидимый — он оплёл мои запястья, вдавил пятки в пол, вырезал голос. Я стояла — и смотрела. И тогда это произошло.

Два голоса, идеально синхронные, словно шёпот одной многоголовой твари, разрезали воздух:

— Incendium nex ameno Etherna.

Заклинание звучало как приговор. Как смертный звон.

Отец среагировал мгновенно. С криком — коротким, будто удар — он закрыл собой маму. Но тщетно. Напрасно. Запоздало.

На моих глазах, в какие-то жалкие доли секунды, из рукавов мантии незнакомцев вырвались серебряные ленты — узкие, гибкие, текучие, как змеящиеся струи жидкого металла. Они прошили тела моих родителей насквозь, легко, почти изящно, как игла — тонкую ткань. Ленты замерли внутри, затаились. И в ту же секунду — еле слышный треск пламени, как будто подожгли перо.

Мама… Мама успела — на один крошечный миг — взглянуть мне в глаза. И этот взгляд я запомнила навсегда, в нём было всё. Боль. Как будто каждую клетку её души раздирали на клочки. Материнская любовь. Жгучая, безусловная, безмолвная. Надежда. Ослепительная в своей невозможности.

Один миг. И их тела исчезли. Растворились. Всё, что осталось — две невыносимо чёрные горстки теневого пепла на кровати.

А я… Я всё ещё стояла. Мои ступни будто прибили к плитам гвоздями. Язык был чужим куском плоти во рту. Ни звука. Ни крика. Ни истерики. Только белый шум и звон в ушах — пустой, глухой, как вой одинокого волка.

И тупое, неуместное, отвратительно жалкое «почему?..», бившееся в голове, как бабочка о стекло.

Пепел, оставшийся после сожжения человека, был горячим — обжигающе живым, будто в нём ещё пульсировала боль тех, кого он сжёг. И пах — фу, боже, как он пах… Не так, как жжёное дерево или трава, нет. Это был запах смерти, поглощённой Тенью. Его не спутаешь ни с чем. Он впитался в кожу, в волосы, застрял под ногтями и в складках языка.

Я узнала его тогда, когда мантии медленно, с почти театральной изысканностью, повернулись ко мне, а теневой ветер взметнул в воздух пепел с кровати. Мантии как актёры на сцене, знающие, что кульминация близка. Как хищники, смакующие страх своей добычи. Они не торопились. Знали — я не убегу. Не смогу. Я — их следующая сцена. Я не помню, как это случилось. Не знаю, как я это сделала. Всё перепуталось — мысли, звуки, реальность.

Внутри что-то рванулось, зарокотало, прорвало хрупкие стенки моего тела и вырвалось наружу криком. Нет — воплем. Он не был просто звуком. Он был воплощением моей боли, моей скорби, моей пустоты, непонимания, страха… и чего-то большего. Чего-то страшного. Злости. Всепоглощающей, безбрежной, как ночное море, в котором захлебнулась сама луна. Гнева, выкованного из жгучих слёз и крика, обернувшегося чистой, голой, выжигающей нутро яростью. В тот миг мне было всё равно, кто я, что я, что со мной станет. Я чувствовала внутри себя силу. Огромную. Пугающую. Хищную. И она жаждала выйти. Натворить. Отомстить.

Я помню только это чувство — разрывающее меня на части и одновременно собирающее в единую точку света, которую не могло вместить ни тело, ни разум. И вот тогда, посреди этого бурлящего, оглушающего, всепоглощающего безумия, я услышала смех.

Тихий. Красивый. Женский. Смех, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков, лёгкий, как дыхание весеннего ветра сквозь тонкие занавеси. Он был не отсюда. Он не принадлежал ни одному из этих магов. Он не мог быть частью происходящего. Но был. И именно в этом — в его неуместности, в этой пугающей элегантности — таился ужас. Он обдал меня холодом. Я замолчала. Моментально. Тишина ударила в уши, как плеть. В позвоночник впились мурашки, будто ледяная рука провела по спине.

И тогда это произошло.

Всё вокруг взлетело в воздух — на одно мгновение, но оно показалось вечностью. Мебель, книги, зеркала, занавеси, родительская кровать с распахнутыми простынями, как крылья — всё, всё сорвалось с места, закружилось в безумном вихре.

И —