Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

Так меня приняли в Тихий Круг, который тогда едва начинал своё медленное пробуждение — словно ночная роса на первых весенних побегах. Под руководством основателя, Магистра Тени Эврена Хаэля, этот Круг только делал первые осторожные шаги. Эврен, при поддержке и благословении Совета, продвигал идею контролируемого обучения Магов Тени — учить их не бояться своей тёмной силы, не использовать её во зло и держать её в узде, направлять во благо, а не превращаться в призрачных наёмников, которые таятся в тенях, чтобы убивать без следа и совести.

После моего импровизированного ритуала принятия в Круг — в самой Тихой башне, что стояла чуть в стороне от главной Башни Совета, — надо мной долго и упорно колдовали целители. Виртуозные маги богини Мирас, каждый раз содрогаясь от моего жалкого вида и называя меня «бедной девочкой», не сразу, но всё же вытащили меня с того края, с того зыбкого порога между жизнью и смертью. Они лечили не только мои обожжённые плоти, но и рвали по кусочкам злую паутину, опутавшую мою душу.

Без их успокоительных настоев, варева и шёпотов заговоров — я бы ушла вслед за мамой и папой, не выдержав тяжести утраты. Детали моего морального состояния пусть останутся за кадром, поверьте, это был ад наяву. Всё, что я сейчас рассказываю — в основном со слов друзей из Тихого Круга, потому что сам первый месяц после трагедии для меня — пустая, туманная бездна. Я плакала бесконечно, злилась на себя, ненавидела и жалела одновременно… И, конечно, оплакивала родителей, чьи молодые лица навсегда застыли болью в моих воспоминаниях. Я не могла избавиться от ощущения вины за их смерть. Даже когда Магистр, с добротой и твёрдостью, пытался убедить меня, что я сделала всё, что могла, и неизвестно, что бы сделали те теневики, если бы у них был ещё шанс — в моей голове раздавался только один приговор: «Убийца. Убийца. Убийца…». Это клеймо, выжженное огнём Тени, впитавшееся в саму ткань моей души — теперь навеки.

Ожогов было невероятное множество, но больше всего пострадали мои руки. Они упрямо отказывались поддаваться лечению — попробуй вылечить раны, нанесённые самой Тенью! Магистр Хаэль объяснил мне причины моего почти что самосожжения: Тень откликнулась в момент глубочайшего потрясения, и, не найдя со мной взаимопонимания, обернулась против меня. Она почувствовала мой упаднический настрой, мою вспыхнувшую внутри ненависть — и ударила с утроенной силой. Если бы не он, появившийся на пороге моего дома в самый последний миг — меня бы уже похоронили вместе с родителями.

Одна из целительниц — Лиарен Каэрвин — была словно весенний свет в тёмной зале Тихой башни. Милая, заботливая, круглолицая и с вечным ароматом ромашки, она всегда пахла успокоением. Лиарен не могла смириться с тем, что ожоги, хоть и затянувшиеся, оставили на моей коже уродливые шрамы — следы боли, как печати на старом пергаменте. Однажды, ночью, она решилась на невозможное: сыграть с Судьбой — этой коварной шалуньей — в её собственную игру. Кто победит? Её проказливая насмешка над изломанной девочкой — или магия, рождённая от сострадания?

Целую ночь Лиарен колдовала у моей постели. Искорки чар сыпались с её пальцев самыми красивыми блёстками. Когда рассвет коснулся окон, она стояла бледная, как лилия, с потемневшими под глазами кругами, но с гордым, торжествующим взглядом. Она смотрела на мои руки — и в её взгляде было почти благоговение. Кожа на них была гладкой, словно никогда и не касалась огня. Ни пятен, ни рубцов, ни искажённой плоти. Только целое — только новое.

Богиня Мирас, верно, благословила её в ту ночь, коснулась лба и ладоней своим незримым дыханием, даровав силу, способную переписать плоть, как чистую страницу.

Шрамы были меньшей из потерь того дня, и я это понимала. Но когда я взглянула на свои ладони, увидела там гладкую, живую кожу, без воспоминаний об огне — я не выдержала. Что-то сорвалось внутри, и я зарыдала. Горько, с надрывом, будто из самой души вырывались слёзы. Они катились по щекам, обжигая кожу новой солью, но не болью — а той непереносимой, звенящей благодарностью, которую невозможно удержать в груди.

Дело было не в исцелении — хотя и в нём тоже. Дело было в доброте. В той нежной, простой человечности, что Лиарен вложила в каждый жест, в каждое заклинание. В её внимании, в её сострадании, в её нежелании мириться с тем, что я должна носить на себе печати ужаса до конца дней. Это было истинное волшебство. Та магия, что не требует крови. Та, что исцеляет. Помощь людям, а не их убийства — вот истинная магия.

Я кинулась к ней, обвила руками и, задыхаясь, благодарила, шепча всё, что приходило на ум. Лиарен, уставшая до предела, просто потеряла сознание — её тело, словно тряпичное, обмякло в моих объятиях. Я вскрикнула, испугавшись, и на мой крик тотчас сбежались другие целители — заохали, зашумели, осторожно разняли нас и уложили девушку на соседнюю койку.

Она потом целую неделю отлёживалась, бледная, как лунная пыль. Но как же она сияла от счастья! Как она искренне радовалась тому, что смогла помочь. Тогда я впервые по-настоящему поняла: магия — это не разрушение. Не сила, чтобы доминировать. Настоящая магия — это помощь. Это доброта, что делает невозможное возможным.

В Тихом Круге нас было немного — меньше двадцати. Самые разные люди, самых разных поколений, самого разного возраста — ведь Этерна отзывалась на зов каждого в своё, лишь ей ведомое мгновение. Обучали нас немногие — сам Эврен, словно самая тёмная тень среди теней, и несколько его товарищей, владеющих её магией. Наставников хватало едва ли на пальцах одной руки. Среди них был мой — Райс Торенвельд, самый терпеливый, самый внимательный… самый близкий.

Я забыла молитвы к Вейлану, к нашему перепутьевому богу. Как и мама, как и папа, я готовилась к поступлению в Шарденскую академию, усиленно вытачивая отклик к нему — к его следам на гранях мира. Но он молчал. Стихийная магия мне не давалась. Бытовая — да, получалась прекрасно: разогреть травяной отвар, зашить подол платья — пожалуйста. Но призвать искру огня? Или поиграть с водой? Всё летело прахом.

Отклик Этерны… я даже не помышляла о нём. Магия Тени была чем-то запретным, почти постыдным — но, увы… теперь, хочешь не хочешь, мы с ней идём вместе — в лад, в спор, в тишину и бурю. Мы спутницы. Навсегда.