Король-охотник - Джаггер Коул

этого — наш друг Томас. Именно он, кажется, собрал нас всех вместе на первом курсе Лордс-колледжа, хотя по любым меркам большинству из нас восьмерых не следовало бы быть друзьями.

Есть такие люди, как Оливер, выходцы из высшего общества, привилегий и богатства. Томас тоже из этого мира, и Брэддок Маккрид. Как и Ларс Ульстед, происходящий из королевской семьи. Но отсюда всё становится более серым.

Есть Ноэль, выросший в рабочем классе, но также принадлежащий к тому же миру, что и Томас. Его отец, Колин, был личным тренером семьи Эшфорд, что означало, что Ноэль вырос в этом мире вместе с Томасом, почти как брат. Фактически, именно щедрость отца Томаса, Джеффри Эшфорда, и любовь к Ноэлю позволили ему поступить в престижный — и дорогой — Лордс-колледж.

Затем всё переходит от серого к черному, когда мы доходим до таких людей, как я. Мои друзья даже не знают и половины моего прошлого. Но они знают, что я здесь, в Лордс-колледже, за деньги Бориса Цавакова, который решил, что ему будет выгодно иметь капитана с высшим образованием в одной из лучших бизнес-школ мира.

Вместе со мной в тени есть такие люди, как Адриан Кросс, недавно коронованный глава мафии Кросс. И, конечно, Мэддокс Рук, который представляет собой темную, загадочную тайну для всех нас.

И все же мы все друзья. И по вечерам пятницы мы собираемся на ужин и пару пинт, прежде чем отправиться в секретную заднюю комнату нашего любимого паба на вечер боев — что, по сути, означает, что мы разбиваемся на пары и боксируем, пока не останется один победитель.

Почти восемьдесят процентов времени это Ноэль. Но, честно говоря, было бы ближе к пятидесяти процентам, если бы я не сдерживался.

Томас всегда любил говорить, что в каждом из нас, есть и король, и злодей. Отсюда и наше название: Короли и Злодеи.

Это не клуб. Нет гребаных членских карточек или какой-либо подобной херни. Это просто сообщество мужчин, которые однажды будут править миром — либо из залов заседаний, либо из тени.

— Ну, — прочищает горло Оливер. — Тебя будет не хватать.

— Может, подставишь Рэнсому подножку на лестнице и вычеркнешь его из списка на сегодня. Тогда ты не будешь так сильно по мне скучать.

Он усмехается. — Будь осторожен, приятель.

— Ты тоже. Береги себя от того знаменитого хука правой Рэнсома.

Я вешаю трубку с улыбкой. Этой дружбы и товарищества я не особо ожидал в жизни. Немного этого было, когда я был панк-пацаном, игравшим плохой рок-н-ролл с Джексоном Хэвоком — тем самым Джексоном, чья новая группа, Velvet Guillotine, только что стала платиновой и в США, и в Великобритании.

Но этого не было уже много лет. В кошмарной академии Михаила не было товарищества. Там не заводили друзей. Заводили соперников. Там сражались насмерть, буквально, чтобы подняться на вершину.

И ты не заводишь много прочных дружеских отношений, будучи самым страшным наемным убийцей на земле.

Я засовываю телефон обратно в карман и смотрю на темное, мрачное серое многоквартирное здание. Моя улыбка исчезает.

Нехорошо быть дома.

Это не я «снимаю маску». Я просто переключаюсь на другую — снимаю фасад, который надеваю перед друзьями «Королями и Злодеями», и надеваю ту, которую ношу.

Обе, чтобы спрятать демона внутри.

Нахмурившись, я захожу в вестибюль здания через дверной проем, в котором, я полагаю, когда-то была стеклянная дверь.

В этом районе.

Мимо стен, испещренных граффити, я пропускаю давно сломанный лифт и поднимаюсь по лестнице на четвертый этаж. У двери в квартиру моей матери я делаю последний вздох и затем стучу.

— Кристоф!

Хмурый взгляд мгновенно испаряется при звуке голоса моей шестилетней сестры. Я усмехаюсь, когда замки отодвигаются, а затем внезапно дверь распахивается, и вот она.

— Привет, Ник-нак.

Она хихикает, бросается мне в объятия и крепко обнимает.

— Ты здесь! Мама сказала, ты не приедешь до завтра!

Я подмигиваю, целуя ее в щеку.

— Ну, сюрприз!

Она ухмыляется, подпрыгивая с ноги на ногу, и тянет меня через дверной проем в квартиру. Я закрываю дверь, запирая все четыре замка, и делаю себе пометку заняться тем, чтобы нанять кого-нибудь присматривать за ними. Этот район всегда был опасным, но сейчас он выглядит агрессивным.

— Мам! Крис здесь!

Моя мать поворачивается от запаха лука над плитой, чтобы улыбнуться мне. Это довольно приятная улыбка, хотя она совсем не похожа на прием, который я только что получил от Никиты. Я пересекаю кухню и легко обнимаю ее, прежде чем она отстраняется, возвращаясь к своему луку.

Мы никогда не были особенно близки.

Раньше я задавался вопросом, не потому ли, что она видит во мне моего отца. Интересно, если бы она посмотрела мне в глаза и увидела те же голубые, от которых когда-то истекала кровью и плакала. Или, возможно, я был просто постоянным напоминанием о выборах, которые ей пришлось сделать в жизни.

Мы никогда не были богаты даже в самом широком смысле в России. Но когда она была вынуждена бежать со мной, ища рабочую визу в Великобританию, где у нее были какие-то дальние родственники, мы всё оставили. И здесь она была этим: уборщицей, живущей в трущобе, готовящей лук на потрепанной плите.

Возможно, раньше я злился, что, когда она смотрела на меня, в ее глазах появлялись гнев и страх из-за того, кем и чем я для нее являлся. Но затем я вырос.

Я стал холоднее и более отстраненным.

Затем я просто отпустил это.

Никита — другое дело. Хотя она дочь Мика, от моей матери. Хотя Мик давно ушел, а моя мать отказывается подписывать какие-либо документы о разводе.

Она — самое любящее существо, которое я знаю. И она моя семья.

Когда она смотрит на меня, она видит Криса, ее брата, старше на четырнадцать лет, который живет в гламурном Лондоне и учится в модной бизнес-школе.

Она не видит монстра.

Убийцу.

Обученный наемник.

Букаваца, который живет под ее кроватью, когда ей снится кошмар.

Просто Криса.

— Что ты мне принес!

— Никита! — ругает моя мать, размахивая кухонной ложкой перед моей сводной сестрой.

Я просто усмехаюсь.

— Я принес кое-что для каждого из вас.

Глаза моей матери немного твердеют, когда она поворачивается, чтобы посмотреть, как я вытаскиваю толстый конверт из кармана куртки.

Давать матери деньги стало для меня точной наукой. Я бы дал ей миллион фунтов и перевез их из этой дыры сегодня же вечером. Но ее гордость не позволяет ей принять это. Та же гордость, что не