Измена. Я тебе отомщу - Анастасия Пырченкова

всё вокруг, хрустели под ногами. Книги, мои любимые книги, которые собирал ещё папа – растерзанные, с вырванными страницами, валялись вперемешку с окурками и пустыми бутылками.

Я перевела взгляд дальше. И меня затрясло.

В углу валялся чулок. Чужой, дешёвый, сетчатый, с подтёками. Рядом – женские трусики. Ярко-красные, кружевные. Ещё дальше – мужские боксеры. У двери, ведущей в спальню, кто-то забыл ремень. Кожаный, с тяжёлой пряжкой. А прямо у моих ног, в луже воды, плавал использованный презерватив.

Меня затошнило.

Едва сдержала рвотный порыв.

Пошла дальше, в спальню. Споткнулась о разбитый светильник, едва не упала. Вошла внутрь и замерла.

Кровать, моя кровать, на которой я спала с детства – разворочена. Матрас изрезан, пружины торчали наружу. Подушки распороты, перья по всей комнате, осели на лужах, на разбитых фоторамках, на осколках моей любимой вазы.

А на полу, в самом центре – фотографии.

Мама. Папа. Я маленькая. Мы вместе. Все снимки, которые я бережно хранила все эти годы, которые пережили смерть родителей, переезды, пансион – кто-то не просто порвал. Их растоптали. Смешали с окурками, бутылками, с этим чёртовым пером.

Я опустилась на корточки. Дрожащими пальцами подняла один обрывок. Мама. Улыбающаяся. Молодая, красивая. И чей-то след от подошвы прямо на её лице.

– Нет… – выдохнула я. – Только не это… пожалуйста…

Я зажала обрывок в кулаке. Потом ещё один подобрала. Папа. Тоже с улыбкой. Тоже растоптан.

– Не надо… не надо, пожалуйста…

Слёзы хлынули градом. Я даже не пыталась их сдерживать. Просто сидела на корточках посреди этого кошмара, в луже воды, вперемешку с перьями и окурками, и выла. В голос. Как раненый зверь.

Всё. Всё, что у меня было. Вся память. Всё, что напоминало о том, что у меня когда-то была семья. Уничтожено. Чужими руками. Чужой злобой. Чужим желанием сделать больно. И ведь даже не я первая начала.

– Оля.

Александр присел рядом. Не обнял, не прижал к себе. Просто положил ладонь на мои сжатые кулаки. И это прикосновение было нужнее любых объятий.

– Оля, посмотри на меня.

Я помотала головой. Не могла.

– Красавица, – его голос стал тише, но от этого только твёрже. – Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я подняла глаза.

Он смотрел спокойно. Серьёзно. Без жалости, от которой хочется провалиться сквозь землю, без брезгливости, без осуждения. Просто смотрел. И в его взгляде было что-то такое, от чего боль отступила. Хотя бы на миллиметр.

– Мы всё исправим, – сказал муж. – Ты слышишь? Всё.

– Как? – всхлипнула я, размазывая по щекам слёзы. – Тут же… тут же всё… это же память… мама, папа… их больше нет! А этих фотографий… их не вернуть! Никто их не вернёт!

– Я не верну тебе фотографии, – перебил он честно. – Это да. Я не волшебник. Но всё остальное – стены, пол, мебель, вещи – это просто вещи. Их можно заменить, починить, отремонтировать. Ты же у меня умная, красивая, сильная. И ты не одна. Помнишь, да?

Шмыгнула носом. Кивнула.

– Умница, – он провёл большим пальцем по моей мокрой щеке, стирая слёзы. – А теперь вставай. Нам нужно оценить ущерб и поговорить с соседями. Им сейчас не легче, чем тебе.

Я кивнула. Сглотнула. Заставила себя подняться. Взгляд то и дело возвращался к погрому, цеплялся за всякие мелочи. Вон там, у стены, валяется чей-то носок. А на подоконнике – пустая пачка от таблеток, какие-то блистеры. Рядом с разбитым торшером – моя детская кружка, которую мне бабушка дарила на годик. Разбитая вдребезги.

В груди всё сжалось от отчаяния.

Разве можно так? Разве можно быть настолько жестокими?

Да его посадить мало за такое! И её! Обоих!

– В подъезде есть камера? – спросил Александр, когда мы вышли обратно на лестничную площадку.

Я покачала головой.

– Только на входе. На этажах нет.

– Хорошо, – кивнул он.

– Что хорошего? – вскинулась я, чувствуя, как внутри закипает новая волна отчаяния. – По-моему, всё просто ужасно. Хуже некуда. Камеры нет, квартиру разнесли, фотографии уничтожили, соседи теперь меня ненавидят, воды полно, ремонт…

– По камере на входе можно будет узнать, кто сюда приходил, – перебил он мою истерику спокойно и терпеливо. – И когда. Это даст нам зацепку. А дальше будем думать.

Я выдохнула.

Ну да. Он прав.

– Пойду поговорю с консьержем, – сказала я, вытирая остатки слёз.

– Я с тобой.

– Нет, – остановила я его. – Разберись с соседями, ладно? А то они все за нами тоже пойдут. Я быстро.

Он помедлил секунду, но кивнул.

Я спустилась на первый этаж на ватных ногах. Консьерж Василий Леонидович сидел в своём закутке и читал газету, делая вид, что ничего не происходит. Хотя мимо его будки, наверное, весь дом уже не раз пробежал с проклятиями в мой адрес.

– Василий Леонидович, – позвала я, просовывая голову в окошко. – У меня в квартире погром кто-то устроил, можно записи камеры за вчера и сегодня посмотреть?

Василий Леонидович тяжело вздохнул. Отложил газету. Почесал затылок.

– Так не работает она, Оленька.

У меня сердце ухнуло вниз.

– Что? Как не работает?

– А вот так. Уж неделю как сломана. Обещали прислать техников, да всё никак. Я ж и докладную писал, и в управляющую компанию звонил, и участковому говорил. Глухо. Так и висит мёртвым грузом. Я уж и табличку повесил, что не работает, чтоб люди знали.

Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Выдохнула.

Конечно. А как иначе? Миша явно продумал всё до мелочей. Знал, что она сломана. Или специально удостоверился, что не работает, прежде чем идти сюда с Мариной и кем-то ещё.

Вернулась на свой этаж я в итоге ни с чем. Баба Люда уже не сверкала глазами, а что-то подсчитывала в блокнотике, тётя Зина кивала, дядя Коля довольно потирал руки, поглядывая на моего мужа уже с уважением.

– …завтра приедет мой замерщик, прикинет фронт работ, и в течение недели всё сделаем, – говорил ему Александр. – Запишите мой номер, если что – звоните.

Дядя Коля старательно записывал. А муж обернулся на меня. По моему кислому лицу сразу всё понял.

– Камера не работает? – констатировал он.

Я кивнула. Внутри было пусто. Ни злости, ни обиды не осталось, одна только выматывающая, липкая усталость.

– Ничего, красавица, – подошёл и обнял меня за плечи муж.