Мой Рим - Верона Виера

Стою и, задрав голову, смотрю в небо с россыпью звезд, порционно выдыхаю застрявший в груди ком и борюсь со слезами.

Я все правильно сделала.

Переключусь на Фабио, выучу итальянский, отучусь на актрису и уеду в Италию, стану там звездой! А Ромка… Останемся друзьями, без всяких иллюзий, касаний, взглядов, поцелуев… Ошибок.

Глубокий вдох, выдох и… улыбка!

Соно Вероника! Мольто пьячере!

Уверенно переступаю порог подъезда и тут же замираю. Слышу на нашем этаже голоса, как Никита прощается с родителями, Кариной. Дверь закрывается, и он бодро сбегает по ступенькам.

И не навернется же!

Прячусь под лестничным пролетом в темном углу. Ставлю на пол бутыльки. Может, он меня не заметит?

Не дышу. Последние две ступеньки, но Никита не выходит. Он останавливается рядом и, как хищник, втягивает ноздрями воздух. Зажмуриваюсь наивно, по-детски надеясь, что если я не вижу, то он тоже меня не заметит.

– Меня ждешь? – он спрашивает полушепотом.

Фокус не удался.

Открываю глаза. Никита всматривается в темноту, и мне приходится рассекретиться, но выхожу я с гордо поднятой головой.

– Наоборот, я не хочу тебя видеть.

– Ревнуешь? – улыбается.

– Никит… у тебя слишком завышена самооценка! Смешно, – изображаю на лице жалость. – Ну, и что ты у нас забыл? – я делаю вид, что ничего не знаю. – Свое мужское достоинство?

Блин, он же сейчас неправильно воспримет эти слова… для него это не про внутренний стержень, а про внешний.

Ну и ладно! Пусть понимает как хочет.

– С мужским достоинством у меня все в порядке, заяц! – он приближается с лукавой улыбкой, не оставляя пути отступления.

Так я и думала, неправильно. И снова – заяц!

– Никита, сколько раз мне нужно повторить «отстань от меня», чтобы до тебя дошло и ты действительно это сделал? И от Карины советую отстать тоже.

Касаясь спиной стены, я выставляю перед собой руку и останавливаю его, упираясь ладонью в грудь. Слабый, но барьер.

– Мне не надо повторять, заяц. Мне с первого раза пофиг, – он усмехается. – Твоя игра в «нетакусю» так заводит. – Его наглый взгляд скользит от глаз к губам и обратно. – Но ты «такая». Вы все такие. Твоя сестра вот вообще не сопротивляется! – довольно улыбнувшись, он облизывает губы.

Что? Карина не должна так себя не любить. А он… совсем страх потерял, такое заявлять? Смотрю с презрением, а Никита продолжает, пользуясь моей растерянностью:

– Верон, ты все равно будешь со мной. Я уже говорил – всегда беру свое, – он подносит пальцы к моему подбородку, но я отмахиваюсь, не даю коснуться. – А если не возьму, то за мной будет последнее слово. Не люблю проигрывать.

– А может, просто не умеешь? На это тоже нужно мужество, – отталкиваю его от себя, опасаясь, что зайдет за черту.

Никита усмехается и достает из куртки пачку, закуривает сигарету, глядя мне в глаза, и выдыхает дым в сторону, а я пытаюсь понять его мотив:

– Никит! У тебя есть деньги, тачка, смазливая морда лица – любая из местных девчонок с радостью даст тебе то, что ты хочешь, только помани! Но мы тебе… – исправляюсь, зная, что Карина лишь наживка и, как ни печально, наживка, глубоко засевшая на крючке. – Я тебе зачем?

– Не-е, Верон… Это не то! Ты – совсем другое… Это как быть диабетиком, ни разу не пробовавшим шоколада. Ходить, смотреть на него, пуская слюни. Нельзя сладкое, но очень хочется откусить хоть маленький кусочек. Узнать, какой на вкус шоколад: молочный, горький или, может, с начинкой? С какой начинкой «Верона по-итальянски»?

– С шипами, Никит! Угрожая мне, неужели ты думаешь, что я влюблюсь в тебя без памяти?

– Я не угрожаю. Просто дай мне один чертов, мать его, шанс, и ты меня полюбишь.

Он торжественно улыбается, ловко выбрасывает окурок на улицу, а я, пользуясь моментом, собираюсь убежать на лестницу, но Никита хватает за рукав и рывком разворачивает к себе.

Его взгляд… хищный и в то же время с проблесками нежности. В нем будто борются ангелы и демоны за право выйти на сцену. Смотрю на руку, а потом нагло в глаза. С ним надо вести себя как с собакой… Нельзя показывать страх – укусит.

– Отпусти. Тебе в армии так голову отбили, что ты вообще ничего не соображаешь? Я не буду с тобой ни-ког-да, – шепчу сквозь зубы и пытаюсь освободиться. – Ты мне не нравишься, прими этот факт. Не трать на меня время.

Его довольное лицо сменяется маской злости. Насупившись, он будто обдумывает следующий шаг, измеряет мои границы, предел дозволенного. Покрываюсь мурашками от его взгляда, и сердце проваливается в желудок.

Хоть бы кто вышел в подъезд. И хоть бы Ромка не вернулся прямо сейчас, потому что это будет катастрофа! Даю Никите последний шанс перед тем, как закричать:

– Отпусти меня! – повторяю грубым шепотом, справляясь со сковавшим мою грудь страхом. – Иначе я расскажу твоему отцу, что ты меня преследуешь и домогаешься, угрожаешь. Не думаю, что дядя Вова, майор УВД, будет счастлив узнать, что его сын настоящий маньяк.

Сморщив нос, он усмехается и тянет к себе еще ближе, шепчет возле уха:

– Я очень хочу тебя. А посмеешь нажаловаться, я сожгу его бар вместе с ним! – Никита смотрит на меня с жестокостью и тянется к губам.

Отворачиваюсь, но он, запустив вторую руку в мои волосы, сжимает их в пучок и тянет назад, открывая доступ к губам.

Всхлипнув, набираю в легкие воздух, чтобы закричать, позвать на помощь, но он впивается в губы, заглушая крик грубым, дерзким поцелуем с неприятным привкусом табака, перекрывает кислород, и оттого попытки вырваться становятся бессмысленным мычанием. Отбиваюсь, но вместо того, чтобы отпустить, он прикусывает мою нижнюю губу и сильно сжимает челюсть. Жуткая боль выплескивается из меня протяжным писком и слезами.

Никита отпускает и делает шаг назад. Глядя на губы, он довольно улыбается, а я чувствую вкус своей крови и прикрываю ладонью рот. Жжет невыносимо. Меня трясет от злости и унижения, а застывшие слезы в глазах размазывают Никитино лицо в кривую насмешливую маску:

– Тебе на память, заяц. Чтобы сегодня ты думала только обо мне.

– Ты… Ты совсем больной?! – хочу наброситься на него, но замираю, боюсь не рассчитать свои силы.

– Тобой, заяц… тобой! – Чмокнув воздух, Никита с той же улыбкой на лице пятится назад и заводит с брелока автомобиль. Он останавливается на выходе и тихо добавляет: – Последнее слово всегда будет за мной. А первое слово – Карина. Подумай!

Никита уходит. Слышу звук