Новенькая - Алёна Шахнина

мою… нестабильность и даже проявил заботу, что для него очень странно. Но я отмахнулся, что приболел. Ответ его устроил, и доставать меня больше он не стал. А как увидел обновленную Динку, так вообще забыл про все на свете. Кажется, потеряли пацана — это про него. Думаю, он рад, что я поставил их в пару.

Опять поссорились с Лерой. Я не виню ее и даже понимаю. Но сделать ничего не могу. Не сейчас, когда хватило бы сил до конца уроков. Возможно, позже мы вернемся к этому разговору, и я попытаюсь извиниться перед ней.

Вовка уходит с Диной в библиотеку делать проект, а я плетусь домой за вещами. В душе теплится надежда, что там что-нибудь изменилось, и я смогу остаться. Что отец нашел работу, вернул деньги, а в холодильнике есть продукты. На то, что мать его выгнала я даже не рассчитываю. Если ничего не изменилось, что вероятнее всего, то возьму чистые вещи.

Наверное, мне стоит остаться дома, хотя бы на одну ночь. Подлечиться, восстановиться, но смогу ли я? Смогу ли смотреть в бесстыжие родительские глаза? Это страшнее, чем ночь на берегу.

Домой иду медленно, пока жива надежда. Как только я зайду туда, она исчезнет. И вряд ли появится снова.

И вот я стою возле забора, смотрю на старый дом, на запущенный двор, на нищету. Не могу сделать шаг. Уже не уверен, что и вещи чистые мне нужны, и надежда. Может, уйти, снова вернуться на берег, в свое одиночество, чем добивать себя окончательно. Ответ на этот вопрос я не знаю. Но делаю глубокий вздох и захожу.

Шаг, еще шаг. Хватаю ручку на входной двери, нажимаю и захожу в темную, прокуренную прихожую. В воздухе стоит сигаретный смог, на грязном полу разбросаны вещи. Не изменилось ничего. Медленно двигаюсь в комнату, с еще живущей надеждой открываю дверь и киваю.

Все та же развороченная кровать. Тот же открытый шкаф. Мать даже не соизволила навести порядок после выходок своего мужа. Собственно, надо быть последним дураком, чтобы рассчитывать на что-то другое.

Беру вещи, складываю их и кладу в рюкзак. Придется дойти до пляжа, чтобы принять уличный душ и переодеться. От представления ледяной воды бегут мурашки по коже, но выхода нет.

— Даня, ты вернулся! — раздается за спиной голос матери, и я не оборачиваюсь.

— Я за вещами, — тихо говорю я.

— Не уходи, пожалуйста, — ноет мать, а я не хочу ее слушать.

— Когда выгонишь его из дома, я вернусь, — говорю я, беру рюкзак и поворачиваюсь.

— Дань… ему некуда идти, ты же знаешь. Потерпи немного, он ищет работу, правда ищет.

— Уйди с дороги, мам, — спокойно говорю я.

— Я не пущу тебя! — внезапно говорит она и преграждает мне путь.

Я молча отодвигаю ее в сторону одной рукой и двигаюсь к входной двери. Здесь делать больше нечего. Оставаться в этом доме я не просто не хочу, я не смогу. Мне противно.

В прихожей уже стоит отец. Все в той же грязной, рваной майке и каких-то древних шортах. Обросший, с густой щетиной на лице. Работу он ищет, как же.

— Ты никуда не пойдешь, — говорит он.

— И кто же меня остановит? — спрашиваю я.

Он молчит. Даже в таком состоянии я могу надавать ему по башке, и он знает. Он не боится, но понимает, что со мной лучше не связываться.

Я прохожу мимо него и морщусь от неприязни. От противного запаха от человека, которого я даже отцом не могу назвать. Открываю дверь и сбегаю по ступенькам.

— Даня, стой! — кричит мама. — Куда ты идешь?

— Не твое дело! — отвечаю я и останавливаюсь. — Ты утратила право задавать мне такие вопросы!

— Будешь по улицам скитаться, как бомж? — говорит отец.

— А тебе не плевать ли? Когда это ты вспомнил, что у тебя есть родительский голос! — кричу я.

— Если тебя поймают на улице, упекут в приемник! — говорит отец.

— Ты думаешь, я боюсь этого? — злюсь я. — Я сам пойду в этот приемник и потребую, чтобы вас лишили родительских прав!

— Нет, Даня! — хнычет мать. — Останься, давай поговорим.

Она спускается по крыльцу, ее руки дрожат, и она пытается дотянуться до меня. Я отступаю назад, не позволяя прикоснуться к себе.

— О чем? О том, как вы спустили свою жизнь в унитаз и заставили это же сделать и меня? Хватит!

— Не кричи, соседи услышат, — пытается успокоить меня отец.

— Плевать! Будто соседи не в курсе, кто ты! Алкоголик и тунеядец! Ненавижу вас обоих! — выкрикиваю я, быстро разворачиваюсь и ухожу.

Обида душит меня холодными пальцами и становится трудно дышать. От крика болит горло и голова. Но хуже всего внутри. Зря я пришел, зря надеялся, что увижу изменения там, где все давно умерло. Это не моя семья и не мой дом. И я не знаю, что буду делать дальше, но сейчас у меня только одно желание — бежать, спрятаться.

Возможно, я должен попросить помощи. Обратиться в какую-нибудь социальную службу или к учителю. Но как просит помощь, если я не умею? Если вокруг меня только потребительские отношения?

Быстро иду к берегу, продолжая жалеть себя. Прохожу мимо дерева, в нос ударяет знакомый запах, но я не хочу даже думать об этом. Слабое сомнение закрадывается в душу, но я отталкиваю его. И тут за моей спиной с громким хрустом ломается ветка.

Я останавливаюсь. Резко. Нет, иди дальше. Лучше не знать и не видеть этого. Лучше жить в неведении, подозревая, но не зная наверняка. Но ноги не идут. И я оборачиваюсь.

Глава № 25 Лера

Мне бы уйти и не слушать это, потому что в каждом его слове, в каждом его крике столько боли, что становится больно и мне. Я влезла туда, куда не должна была влезть. Стала соучастницей, и от этого так горько во рту, что хочется сплюнуть.

Его тайна оказалась настолько страшной, что я понимаю, почему он так тщательно скрывал ее.

Даня движется в мою сторону, и я прячусь за дерево. Он не должен увидеть меня. Не должен знать, что я вторглась в его жизнь и стала носителем его тайны. Он проходит мимо, я сдвигаюсь в сторону и облегченно выдыхаю: пронесло. Но нога наступает на ветку. Раздается слишком громкий, оглушительный хруст. Я кидаю быстрый взгляд на ветку, а потом на Даню.

Мне нужно обойти дерево и спрятаться. Он не заметит меня. Но продолжаю смотреть в его напряженную, замершую спину.