Доктор в теле гнусной графини: и тебя вылечим... - Анна Кривенко

со своей невесткой. Мы выделим ей десять человек, как она и попросила. Посмотрим… — он ухмыльнулся, показав желтоватые зубы. — Посмотрим, как быстро она признает неоспоримый факт, что женщине место дома, у плиты и с выводком детишек. Думаю, этот забавный случай ещё долго будет служить напоминанием о том, что женщина должна находиться на своём месте.

Мужчины веселились. Они чувствовали себя уже победившими. Абсолютно непогрешимыми в своей правоте.

Я тоже усмехнулась, понимая, что высокомерие делает людей глупыми и недальновидными.

— Однако, господа, — я использовала свой последний аргумент, — прежде чем всё это случится, мы составим документ, в котором вы обязуетесь принять меня членом вашего общества в случае моей победы.

Высокомерный скривился. Ему это всё не нравилось, но я настояла, и он уступил.

— Учтите, барышня, — сказал он напоследок, — об этой истории узнает всё светское общество. И когда вы, пристыженная, будете появляться на любом приёме, не ждите одобрения и любви со стороны аристократов. Они не прощают ошибок!

— Ничего, как-нибудь переживу, — улыбнулась я и поставила размашистую подпись под документом, который в считанные минуты составил секретарь…

Глава 28 Я это сделаю!

Больница для нищих находилась в самом грязном и бедном квартале города. Добирались мы туда на каретах. Перед нами расступались толпы очень бедно одетых людей, которые пялились на проезжающих мимо аристократов с очевидным неудовлетворением. Опасное местечко. Но нас сопровождали солдаты на лошадях, которые бдительно следили за тем, чтобы на кареты никто не нападал.

На сей раз я взяла с собой Варю и Семёна. Лишние руки не помешают.

Почему я назвала число — аж десять пациентов? Да, можно было подумать, что я перегнула палку, но исцеление одного или двух восприняли бы как случайность. А вот от такого количества выздоровевших уже не отмахнёшься.

Конечно же, я осознавала все риски. Возможно, мне придётся столкнуться с болезнью, которую даже я со своей волшебной сумкой не смогу исцелить. Но я понадеялась на удачу и на то, что мне всё-таки удастся добиться своего. Разрушить ту несправедливость, которая воцарилась в этом мире в отношении женщин.

Как всегда, общество, пренебрегающее кем-либо, беднело и деградировало. Я собиралась это изменить. Возможно, в этом и состоит моя цель, моя миссия в этом мире.

Наконец, кареты остановились перед пятиэтажным зданием с обшарпанными стенами. Многих окон не хватало, двери едва висели на петлях. Выходя из кареты, я укоризненно покачала головой. Лучше бы чванливые лекари-аристократы пожертвовали денег на обустройство больницы, а не приезжали сюда раз в месяц лишь затем, чтобы сделать вид великой добродетели.

Мне было очевидно, что доктора — а их, кстати, приехало не больше десятка — не собираются всерьёз заниматься лечением кого-либо. Так, пустят пыль в глаза, раздадут диагнозы и поедут в свои усадьбы.

Как в воду глядела.

Нас встретил невысокий худой мужчина с испариной на лбу. Они называли его доктором, но так как он не был аристократом, а являлся выходцем из ремесленников, относились к нему без уважения и звали просто Николаем — без имени-отчества. Хотя многих из молодых докторов он превосходил в возрасте.

Николай смотрел на прибывших без особого энтузиазма, но любезно предложил войти. Мы прошли по грязным коридорам с растрескавшимися стенами. Слева и справа виднелись проёмы, ведущие в палаты. На некоторых были двери, но и те обещали вот-вот развалиться.

Заглядывая мимоходом в комнатушки, я видела старые покосившиеся кровати и больных, лежащих на них.

Наконец, мы вошли в комнату, напоминающую кабинет. Здесь было чище, но нагромождение мебели портило внешний вид. С одной стороны теснились шкафчики с книгами и письменный стол. С другой стояли столы поменьше, просто забитые колбами, банками, коробками и прочим — похоже, здесь местный доктор хранил лекарства.

Ему отчаянно не хватало помощницы. Судя по всему, пол давно не мыт, но пахло в комнате чем-то свежим, напоминающим хлорку. Всё-таки поверхности обрабатывают — и это хорошо.

Разговор с Николаем был коротким. Аристократы, с презрением оглядываясь, тут же сообщили, что привели некую барышню, готовую взять на себя уход за десятью больными и обещающую их обязательно вылечить в короткий срок. Бедный мужчина воззрился на меня, как на идиотку. Ещё бы! Новость была подана в такой насмешливой форме, что он услышал в ней не только подвох, но и издёвку.

Я постаралась почтительно кивнуть и представилась по-нормальному:

— Елена Николаевна Орлова. А как вас по отчеству?

Мужчина удивился.

— Николай Николаевич… — проговорил он. — Буйнов.

— Очень приятно. Хотелось бы поговорить о вашей больнице. Узнать, с какими болезнями сталкиваетесь чаще всего…

Но меня прервали.

Высокомерный — его, кстати, звали Евгений Петрович — заявил:

— Давайте не будем задерживать ни вас, ни нас. Каких больных вы можете доверить Елене Николаевне?

Николай растерялся.

— Ну… я даже не знаю. Есть у нас вот некоторые с простудой, с лёгкими ранениями…

— Зачем же ей лёгкие? — возмутился молодчик с моноклем, которого, кажется, звали Антуаном — по-заграничному. — Барышня жаждет показать свои умения. Выберите ей кого посложнее.

Бедный Николай Николаевич совершенно смутился и замолчал.

И тогда вмешался третий доктор. Имени его я не запомнила, но выглядел он по отношению ко мне довольно-таки агрессивно.

— Пожалуй, мы должны выбрать их сами. Не так ли, господа? — сказал он.

Его тут же поддержали.

А Николай Николаевич побледнел, прекрасно понимая, что меня только что загнали в самую настоящую ловушку…

* * *

И они выбрали. Выбрали так, как я себе и представляла: самых безнадёжных, самых серьёзно больных людей. Бессовестно, презрительно и цинично. Они готовили для меня полное поражение. но я была готова к этому вызову.

В одну палату перевезли десять человек.

Перед тем как выставить предварительные диагнозы, я обошла их всех. Медленно, внимательно, не торопясь. Останавливалась у каждого ложа, задавала по нескольку коротких вопросов — о боли, о начале недуга, о том, что происходило до болезни. Слушала дыхание, проверяла пульс, вглядывалась в глаза. Иногда приходилось почти угадывать ответ по движению губ. Этот предварительный осмотр позволил мне составить первое представление о том, с чем предстоит бороться.

И картина оказалась тяжёлой.

Первым на себя обращал внимание мужчина примерно пятидесяти лет — он лежал полубоком. Лоб блестел от пота, дыхание было тяжёлым и сиплым. На мои вопросы он отвечал невнятно, будто пробираясь сквозь боль. Это была запущенная пневмония с воспалением плевры.

Неподалёку лежала женщина лет сорока — истощённая, словно её внутри жёг незримый огонь. Под глазами глубоко залегли тени, кашель звучал сухо. Не дай Бог туберкулёз!

Чуть дальше —