Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

Берет вторую сумку в руку и молча исчезает из квартиры.

Грохот закрывшейся двери отдается эхом в моей раскалывающейся голове.

Хорошо бы — он исчез из моей жизни, но это только глупые мечты. Нас связывает ребенок. Лишать Аленку отца я не хочу, каким бы козлом он ни был.

Заставляю себя встать. Умываюсь ледяной водой и отправляюсь в детский сад. Каждый шаг дается с трудом, ноги ватные, асфальт под кроссовками кажется зыбучим песком.

Что-то совсем разваливаюсь… Я больше не хозяйка собственному телу, оно превратилось в моего личного врага.

Вечер проходит как в тумане. Кормлю дочку, купаю, механически читаю сказку, не понимая смысла произнесенных слов.

А ночью меня скручивает резь в животе. Такая, что скатываюсь с кровати на пол и вою в голос, кусая собственные костяшки пальцев, чтобы не разбудить дочь.

Я даже дышать не могу. Внутри будто проворачивают ржавый тесак, кромсающий кишки. Меня бросает то в жар, то в холод.

Скрючившись пополам, ползу к телефону. Звоню Наташе, задыхаясь от спазмов, прошу взять такси и срочно приехать. Мне не с кем оставить Аленку, если меня увезут. Почему-то в голове бьется только одна версия: приступ аппендицита. Перитонит. Я умираю.

У подруги появился мужчина, и она ночует у него. Наташка, святая душа, не задает лишних вопросов. Они вдвоем с Максимом приезжают на машине минут через двадцать. Помогают мне одеться и вызвать скорую. Они забирают сонную, хныкающую Аленку к себе, а меня скорая, завывая сиреной по ночным улицам, увозит в больницу.

Попадаю в дежурное хирургическое отделение. Яркий свет ламп в приемном покое режет глаза. Снова прохожу полное обследование: УЗИ, анализы, холодные пальцы врачей, мнущие мой твердый как камень живот.

Хирург хмурится и ставит диагноз: острая кишечная непроходимость. Нужна срочная операция.

Страха нет. Есть только усталость и желание, чтобы боль, наконец, прекратилась. Меня везут на каталке по длинным коридорам.

Когда в предоперационной палате делают премедикацию, реальность начинает плыть. И вдруг сквозь гул в ушах в голове отчетливо слышу голос.

Не имеющий пола, властный, пробирающий до мурашек.

— Тебе не надо делать эту операцию! Тебе не надо делать эту операцию! — крутится на репите, словно заезженная пластинка.

Пытаюсь открыть рот, крикнуть врачам, чтобы остановились. Но встать уже не могу. Руки и ноги налились свинцом и совершенно не слушаются. Глаза закатываются.

Внутренний голос предупредил, что разрежут меня зря…

И чувствую, что это правда…

Наркоз проваливает меня в густую, липкую темноту. Операция, реанимация, и утром, когда прихожу в себя в палате интенсивной терапии, с капельницей в руке и адской саднящей болью в свежем шве, ко мне подходит усталый хирург.

Он рассказывает, что ни новообразований, ни спаек в брюшной полости не обнаружено. Весь кишечник перебрали руками, буквально вывернув меня наизнанку, но ничего не нашли. Скорее всего, это был спазм сигмовидной кишки. Ничего серьезного.

Врач смотрит с сочувствием и досадой. И снова, как и невролог, советует обратиться к психотерапевту.

Моя психика сошла с ума и теперь убивает меня физически…

Я лежу, глядя в белый потолок, и по щекам текут безмолвные слезы отчаяния.

Мой живот вспорот, но то, что меня калечит, нельзя увидеть обычным зрением…

А значит, и удалить…

Как только мне разрешают взять телефон, звоню Резникову. Шелестящим, как листья на ветру, голосом сообщаю, что нахожусь в больнице. Мне невыносимо хочется, чтобы он был рядом…

Адвокат приезжает через час. Ему как-то удается обойти строгие больничные правила. Появляется на пороге палаты в идеально сидящем костюме, расфокусированным, тревожным взглядом сканирует кровать, капельницу и мое бледное лицо без кровинки.

Проходит, садится на край постели, отбрасывая все формальности, и сообщает:

— Лена, поговорил с лечащим врачом. Там никакой патологии не обнаружено.

— Я знаю, — шепчу пересохшими губами.

— Хирург считает, что это психосоматика. Нервный срыв, давший физическую реакцию.

— Это тоже знаю.

Мы оба молчим, боясь озвучить то, что висит в воздухе.

Олег осторожно, чтобы не задеть иглу катетера, берет меня за руку. Его большие, горячие пальцы переплетаются с моими, ледяными и тонкими. Большой палец мягко поглаживает костяшки.

— Что будем делать, Лен? — тихо спрашивает, глядя мне в глаза так глубоко, что достает до самой истерзанной души. — Ты же убиваешь себя.

Пожимаю плечами. Сил бороться больше нет. Я сдаюсь: будь что будет.

Я уже готова умереть, потому что так жить невыносимо.

Видя мою абсолютную покорность и беззащитность, Резников тяжело сглатывает.

Наклоняется ко мне. Ближе. Еще ближе. Его терпкий аромат окутывает, отгоняя запах больницы и лекарств.

Олег зажмуривается, словно шагая в пропасть, и нежно целует меня в сухие, потрескавшиеся губы…

Этот поцелуй не имеет ничего общего со страстью. В нем обещание защиты. Клятва, что он меня не бросит, даже если я сама от себя откажусь.

И отвечая на осторожное, бархатное касание, я впервые за эти адские недели начинаю чувствовать надежду, что все будет хорошо…

Не сейчас, но когда-нибудь…

Глава 20

Иногда, чтобы спасти человека от иллюзий, нужно сделать ему больно

Олег Резников

Дина… Что мне делать с этой влюбленной по уши дурочкой?..

Потираю двумя пальцами переносицу, глядя поверх монитора на свою помощницу, которая возится у кофемашины. Она продолжает смотреть на меня взглядом побитой собаки, заглядывать в рот и ловить каждое слово.

Раньше была бойкая, пышущая здоровьем хохотушка, с которой было легко и комфортно работать. Идеальный винтик в механизме моей конторы. А теперь… теперь это ходячая катастрофа.

Казалось, я уже дал понять, что у нас ничего не выйдет. Максимально корректно, но твердо очертил границы. Но помощница вдруг решила похудеть.

Вбила себе в голову какую-то дичь. Дина считает, что меня отталкивает ее лишний вес. Что если она втиснется в размер S, я тут же паду к ее ногам.

Если бы все было так просто…

Господи, если бы проблема была в чьих-то лишних килограммах…

У меня перед глазами постоянно стоит исхудавшая Ленка. На больничной койке, бледная до синевы, прозрачная. Эта недолюбленная, потерянная девочка, которую бросает из одной лужи в другую, как ветер гонит осенний лист.

До сих пор чувствую на губах вкус ее высохших, потрескавшихся губ и соленую горечь слез.

Она тает на глазах. Чувство вины сжирает ее заживо, а я ничем не могу помочь.

Я, привыкший с холодным расчетом решать любые, даже самые безнадежные проблемы, тут абсолютно бессилен. Пойти на прием к психологу или психотерапевту отказывается