Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

И каждый из спецов заканчивает прием одной и той же фразой: советуют посетить психотерапевта.

Срочно. Иначе все может закончиться плачевно…

Но при одном упоминании врачей этого профиля Лена прячет от меня глаза, сжимается в комок и категорически не соглашается пойти к мозгоправу.

Я знаю историю ее бабушки и матери, сестра рассказывала. Знаю про их проблемы с психикой. И понимаю, что Верещагина до одури боится диагноза. Боится, что ее признают невменяемой, запрут в клинике и отберут Аленку.

Вместе с тем, несмотря на болезнь и изможденность, меня все сильнее к ней тянет. Навязчивое желание преследует и днем, и ночью.

И в один из вечеров, в нашей питерской гостинице, за окном хлещет дождь, а в номере царит полумрак. Лена, уставшая после очередного бессмысленного визита к врачу, лежит в кровати поверх одеяла и пустым, стеклянным взглядом смотрит в потолок. По ее щекам непрерывными струйками бегут слезы отчаяния.

Беззвучные и оттого самые страшные…

Моя выдержка лопается, как натянутая до предела струна. Сжимаю челюсти, подхожу к кровати, сажусь на край, беру это щуплое тельце в охапку и крепко прижимаю к себе.

Девчонка легкая как перышко. Глажу по светлым волосам, целую острые плечи, пульсирующую венку на шее, чувствуя вкус ее соленых слез. И горячо шепчу в ухо, уговариваю:

— Лен, все будет нормально. Мы справимся. Вот увидишь. Ты будешь абсолютно здорова. Я вытащу тебя, слышишь?

— Уже не верю, Олег, — шепчет сорванным голосом, утыкаясь мне в грудь. Тонкие пальцы слабо комкают мою рубашку. — Я умираю...

— Зря, — рычу, отказываясь даже слышать этот бред. Поднимаю лицо за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Ты мне еще сына родишь, вот увидишь.

Мои слова бьют ее током. Лена вздрагивает. Поднимает взгляд, в котором сквозь пелену слез вдруг вспыхивает, теплится робкий огонек надежды.

Жизнь…

В ней просыпается жизнь…

И она сама, первая, неуверенно тянется ко мне губами.

Эта робкая ласка срывает с меня все тормоза. Набрасываюсь на девушку с такой страстью, что зубы щелкают. Лена тихо выдыхает мне в рот, цепляется тонкими пальцами за плечи и с неожиданной, отчаянной готовностью отвечает.

Меня ведет. Ведет от запаха, в котором смешались больничная стерильность и аромат сладкой ванили. От шелковых светлых волос, путающихся в моих пальцах. От горячей, бархатной кожи.

Руки скользят по ее спине, сминая тонкую ткань футболки. Стягиваю одежду через голову, отбрасываю в сторону. Лена вздрагивает от прохладного воздуха, но не отстраняется. Напротив, прижимается ко мне ближе, жаждет физического тепла.

Покрываю поцелуями ее шею, ключицы, каждый выступающий позвонок, словно хочу губами стереть всю боль, что сковала измученное тело.

Мои пальцы скользят по ребрам — слишком острым, слишком хрупким. Но в эту минуту я не чувствую страха. Только нежность, граничащую с сумасшествием, и дикую потребность передать ей свою силу.

Лена судорожно выдыхает, когда я одним резким движением избавляюсь от собственной рубашки, отбрасывая куда-то в темноту номера.

Кожа к коже.

Ледяные, подрагивающие ладони ложатся на мою горячую грудь, нерешительно скользят по мышцам. Каждое прикосновение обжигает, оставляет ожоги не только на коже, но и на сердце.

Осторожно опрокидываю ее на подушки, нависая сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить своим весом. Заглядываю в лицо.

В глазах больше нет той стеклянной, мертвой пустоты. Там бушует темный, глубокий омут, в котором просыпается женщина.

— Моя, — хрипло выдыхаю, и в горле рождается звериный рык.

Впиваюсь в губы, жадно, глубоко, словно пытаюсь вдохнуть в нее саму жизнь.

Лена отвечает с отчаянной смелостью утопающего, который наконец нащупал твердую землю. Обхватывает меня за шею, притягивая к себе так сильно, как только позволяют слабые руки.

Быстро избавляю нас от остатков одежды. Джинсы и белье летят на пол. Я ни на секунду не разрываю наш поцелуй, боясь, что если отпущу, она снова провалится в свою темную бездну.

Глажу бедра, талию, грудь. Мои прикосновения властные, мужские, наполненные страстью. Ее тело отзывается. Оно больше не зажато в ледяном спазме страха.

Лена выгибается навстречу, горячая, живая, и тихо, сладко постанывает мне в губы. Этот звук срывает последние предохранители в голове.

Накрываю ее собой. Медленно, давая ей время привыкнуть ко мне, к моему весу и напору. Лена распахивает глаза — огромные, потемневшие от желания — и коротко, прерывисто выдыхает, когда мы становимся единым целым.

Кровать скрипит, за окном яростно бьет по стеклам питерский дождь, а в полумраке номера существует только жар наших скользящих друг по другу тел и сбивчивое дыхание на двоих.

Целую мокрые от пота виски, прикусываю мочку уха, шепчу какие-то безумные, бессвязные слова, которых сам от себя не ожидал.

Когда нас накрывает, Лена вскрикивает, до боли сжимая меня в объятиях, и ее тело бьется в моих руках в сладкой, освобождающей судороге.

Глухо рычу, сгорая в ее огне, отдавая себя без остатка, словно с этим импульсом передаю ей весь запас своих жизненных сил.

Тишина возвращается в комнату не сразу. Тяжело дышу, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи и вдыхая запах ванили и разгоряченной женской кожи.

Осторожно скатываюсь на бок, чтобы не давить на нее, но не отпускаю. Притягиваю Лену вплотную к себе, укрывая нас одеялом.

Она доверчиво кладет голову мне на грудь. Пальцами перебираю влажные пряди ее светлых волос. И вдруг понимаю: она расслаблена. Впервые за все это время ее мышцы не натянуты, как стальные тросы. В ней нет привычной дрожи.

Через десять минут ее дыхание становится глубоким и ровным. Лена засыпает. Без снотворного. Без обезболивающих. Настоящим, здоровым сном.

Смотрю в темный потолок гостиничного номера, слушая шум дождя и крепче прижимая хрупкое сокровище.

Рисую в голове картинку: беременная Лена с распущенными волосами и в голубом сарафане идет по цветущему лугу в букетом ромашек в руках.

И верю: так будет.

Костьми лягу, мир переверну, но сделаю свою девочку здоровой и счастливой!

Глава 21

Никогда не празднуй победу на глазах у проигравшего врага.

Он этого не забудет.

Лена

Время сжалось в тугую пружину, которая вот-вот с силой ударит мне по лицу.

Чем ближе дата судебного заседания, тем глубже проваливаюсь в вязкий, липкий ступор.

Постоянно ловлю себя на том, что замираю с чашкой в руке посреди кухни, глядя в никуда. Мозг отключается, застывает в одной-единственной точке ужаса.

— Мам, а мы пойдем в зоопарк в субботу? Ма-ам?

Вздрагиваю, роняя ложку. Перевожу мутный взгляд на Аленку.

Она смотрит на меня своими огромными глазами, в которых