Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

— Олег… я же еще замужем… — растерянно и жалко лепечу.

— Лен, да можно считать, что ты уже разведена, — мягко усмехается. — Осталась одна формальность: штамп в паспорте поставить. Это вопрос пары недель, я ускорю процесс.

— Думаешь, Руслан согласится?

— А куда он денется? — не сомневается защитник. И я вижу в глазах непоколебимую уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не уйдет.

Киваю, чувствуя, как щеки заливает румянец. И соглашаюсь.

Соглашаюсь выйти за Резникова замуж, потому что… потому что он самый близкий. Самый надежный. Потому что он вытащил меня из настоящего ада.

Но прошу не торопиться.

Моя душа — выжженная пустыня. На ней не могут сейчас расцвести ни любовь, ни страсть.

У меня нет сил…

Ни на что.

Я как высушенное засухой дерево: скриплю и качаюсь от любого порыва ветра, рискуя сломаться окончательно.

Мое тело превратилось в моего врага. У меня постоянно что-то болит. Тупая, ноющая боль в шее, которая стреляет в виски. Тяжесть в груди, будто на ней лежит гранитная плита. Спазмы кишечника, диафрагмы…

Я научилась жить с этим состоянием.

Утром встаю с кровати, как Железный Дровосек, которого забыли смазать маслом. Каждый сустав скрипит, каждый мускул протестует.

Потихоньку разминаю шею, делаю растяжку, чтобы хоть чуть-чуть растянуть спазмированные мышцы. Дыхательные упражнения, чтобы снять спазм диафрагмы и вдохнуть полной грудью.

Если голова раскалывается — пью горячий чай с малиной, намазываю шею и виски вьетнамской «Звездочкой» или какой-то согревающей мазью, которую Олег привез из-за границы.

Становится легче. На время…

Я смертельно устаю от этой борьбы за здоровье. Вижу, как Олег смотрит на меня с безграничной жалостью, и ненавижу себя за это.

Он даже в Москву меня свозил к какому-то светиле психотерапии, который работает с хроническими болями на нервной почве. Тот выписал сильнодействующие препараты. Мы приехали домой, я выпила одну таблетку… и чуть не отдала концы.

Меня рвало, трясло, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ехать второй раз я наотрез отказалась.

Вопрос с квартирой становится еще одним полем боя. Но на этот раз — между мной и Олегом. После развода я хотела продать ее и поделить деньги пополам с Верещагиным. Но Резников встал в позу.

— Лена, я, конечно, со временем куплю Аленке отдельное жилье, но с какого перепугу ты должна отдавать ПОЛОВИНУ Верещагину? — он смотрит на меня как на неразумного ребенка. — Вас в семье было трое. Поэтому стоимость квартиры делится на три части. И стоимость машины, которую он забрал и на которой сейчас возит свою пассию, — тоже.

Обижаюсь на него. Злюсь.

Мне кажется, он просто жадный.

Вечером тихо реву в подушку, отвернувшись к стене, и не разговариваю с ним.

Чувство вины — это ржавчина, которая грызет меня изнутри. Мне кажется: если я отдам эти деньги, то сразу поправлюсь. Пройдут все болячки. Будто оплачу свой долг перед теми, кто пострадал...

Резников считает это глупостью. Слабостью.

Он садится на край кровати, заставляет меня повернуться к нему и говорит жестко, глядя прямо в глаза:

— Ты ничего ему не должна, Лена. Он разрушил вашу семью. Он привел любовницу в твой дом. Все, что случилось потом, — это последствия его поступков. Хватит себя винить.

В конечном итоге, сдаюсь. Соглашаюсь на раздел имущества по его схеме.

Олег — профи в бракоразводных процессах с дележкой. Составляет бумаги так, что у Руслана не остается выбора. Бывший муж получает только машину. Ее рыночная стоимость как раз примерно равна одной трети от стоимости нашей квартиры. Квартира остается нам с дочкой.

Проходит почти год. Год моей новой, тихой, болезненной жизни. Руслан, скрипя зубами, вступает в наследство после смерти отца, продает родительскую квартиру и уезжает из города.

И в тот день, когда я узнаю об этом, мне сразу становится легче дышать. Словно с груди сняли ту самую гранитную плиту.

Но Верещагин оставляет после себя последнюю отравленную стрелу: с Аленкой он больше не общается. Ни звонков, ни сообщений.

Он, видите ли, обиделся на дочь за то, что она теперь живет в доме «дяди Олега» и называет его по имени.

Мне горько до слез. Аленка по нему скучает. Вечерами иногда застаю ее с фотографией в руках. Она смотрит на улыбающегося папу и тихонько гладит глянцевую поверхность маленьким пальчиком.

И я понимаю, что, даже уехав, бывший муж нашел способ продолжать делать мне больно.

Через нашего ребенка…

Глава 24

Идеальная жизнь — это карточный домик.

Достаточно одного неверного движения, чтобы все рухнуло.

Олег Резников

Я ощущаю себя женатым человеком, хотя штампа в паспорте нет. Глупая формальность, которая ничего не меняет.

Лена просит не торопиться со свадьбой, и я не давлю. Ей нужно время, чтобы рана на сердце затянулась. Чтобы она снова поверила, что счастье — это не прелюдия к катастрофе.

И я готов ждать. Сколько угодно. Потому что я уже живу в раю.

Мое утро теперь пахнет свежесваренным кофе и домашними сырниками. Вечером меня встречают не тишина и полумрак, а свет в окнах, домашний ужин и топот маленьких ножек. А в выходные Лена, кажется, задается целью меня откормить: пирожки, блины, оладьи…

Она, хоть и чувствует себя неважно, отчаянно стремится поддерживать в доме чистоту и уют. Моя птичка настойчиво вьет семейное гнездышко.

Аленка зовет меня «дядя Олег». Заваливает детскими вопросами, постоянно приходится напрягать все извилины. И мне нравится. Нравится объяснять простым языком сложные вещи, гонять забытые нейронные связи, чтобы не отмирали.

Нравится чувствовать себя… нужным. Отцом.

Мы даже кота завели — пушистое рыжее чудо, которое спит исключительно с Аленкой, трется по вечерам об ноги и мурлычет как трактор свои непонятные песни.

Но в январе, в день моего рождения, мой маленький, идеально выстроенный рай рушится. Я едва не теряю свою семью.

Дина, моя помощница, приходит с утра на работу в образе женщины-вамп. Откровенное платье, боевой раскрас, сложная прическа.

За последние месяцы она кардинально изменилась: похудела у дорогого нутрициолога, подтянула фигуру в бассейне, прошла курсы у стилиста. И я, идиот, безропотно оплачиваю все «хотелки». Чувствую себя в какой-то мере виноватым, что не оправдал надежд. Но, кажется, перебарщиваю: Динка уже откровенно начала наглеть.

В тот злополучный день возвращаюсь из суда после обеда, злой и уставший. Сразу сажусь за бумаги, в голове гудит. Нужно подготовиться к завтрашнему заседанию, а там еще конь не валялся.

Слышу, как открывается дверь в кабинет, и в