Королева Неверленда - Никки Сент Кроу

к отцу, мужчине, которого почти не знает, и всё же, когда они стоят рядом, я вижу сходство. От него ей достался нос и изгиб губ. Дикие тёмно-каштановые волосы она унаследовала от Мерри, как и большие, похожие на ланьи глаза.

Была причина, по которой Дарлинг выбежала из дома. Всё началось с Дорена и лжи, которую она приняла за правду: будто недостойна трона фейри. А когда услышала отголоски той же лжи в словах Гензеля и Ордена, это лишь подтвердило то, во что она уже начала верить.

Я не знаю, куда она пойдёт дальше, но заставлю её увидеть собственную ценность и понять, чего она стоит, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Ради неё я шагнул бы в солнечный свет.

Пожертвовал бы всем.

И думаю, Вейн и близнецы сделали бы то же самое.

— Ты в порядке, мам? — спрашивает Дарлинг. — Тебя не ранили?

— Нет. Я в порядке. Кажется, — она почти не смотрит ни на нас, ни на Гензеля. — Просто рада, что вы все пришли за мной.

Её голос дрожит, и до меня доходит, что за свою жизнь её похищали уже не один, а два раза. Сначала я, затем Убийцы Ведьм.

— Я больше никогда не позволю этому случиться. Я буду защищать тебя, мам, — Дарлинг выскальзывает из-под руки Баша и подходит к матери. Берёт её ладони в свои и сжимает.

Мерри наконец поднимает взгляд. Её глаза блестят от слёз, и она сглатывает их, прежде чем те успевают пролиться.

— Обещаешь?

— Обещаю, — кивает Дарлинг.

Мерри прижимается к дочери и рыдает.

Решено, что мама и Гензель вернутся с нами в Неверленд. Я не хочу выпускать её из виду. По крайней мере пока.

Бо̀льшую часть жизни я хотела сбежать от неё. Для меня её одновременно было слишком много и недостаточно. Переехав в Неверленд, я почти испытала облегчение от того, что освободилась от мамы. Я не хотела о ней думать, не хотела за неё переживать и не хотела восстанавливать наши отношения.

Это была рана, которая, как я знала, никогда не заживёт как следует, и я не хотела даже задумываться о том, чего будет стоить сорвать пластырь и начать всё заново.

Я не знаю, куда мы двинемся дальше, но впервые мне кажется, что я готова попытаться исправить то, что есть, и посмотреть, чем оно может стать.

Когда мы возвращаемся на землю Неверленда и я вдыхаю солёный морской воздух, часть напряжения покидает моё тело. Моё место здесь. Теперь я знаю это как никогда прежде.

Поскольку солнце вот-вот взойдёт, Пэн прощается с нами и исчезает в своей гробнице, а я обещаю присоединиться к нему позже.

— Прогуляешься со мной? — спрашиваю я маму.

С самого склада она не отходит от Гензеля. Не могу понять, потому ли, что скучала по нему, до сих пор любит его или дело в чём-то другом. Может, он, как и Пэн, даёт ей ощущение безопасности и стабильности, которых нам обеим так отчаянно не хватало в жизни.

Мама идёт за мной из дома на дереве вниз по протоптанной тропе к лагуне.

Духи воды танцуют прямо под поверхностью, сейчас они активнее, чем я видела их за последнее время.

— Я забыла, насколько здесь красиво, — мама сбрасывает туфли и садится на песок у воды.

— Лагуна, наверное, моё любимое место, — сажусь рядом и зарываю пальцы ног в песок. На поверхности он тёплый, но всего в нескольких сантиметрах ниже уже прохладный.

С приближением летнего солнцестояния лагуна утопает в цветах всех оттенков радуги. Чем дольше я живу в Неверленде, тем сильнее мне хочется увидеть, как он меняется вместе со временами года и как меняется вместе с нами.

— Ты его любила? — спрашиваю я.

— Да, — мама подтягивает колени к груди и обхватывает ноги руками.

— И он разбил тебе сердце.

— Да.

Я набираю горсть песка и позволяю крупинкам медленно просыпаться между пальцами.

— Наверное, я понимаю, почему он ушёл. Если бы дорогая тётушка Гретель узнала обо мне, когда я была ребёнком, я не смогла бы защитить себя так, как сегодня.

Мама кивает.

— Поэтому я готова его простить. А ты что чувствуешь?

Она долго молчит, наблюдая, как духи вьются и кружат друг вокруг друга. Сегодня они кажутся розовыми и фиолетовыми на фоне бирюзово-голубой воды.

— У меня никогда не было великой истории любви, — говорит она и проводит ладонью по песку между нами. — Когда я была в твоём возрасте, я имею в виду… ты… до Питера Пэна, — она замолкает и делает вдох. — Прости. У меня в голове до сих пор всё перемешано. О чём я говорила?

— О любви.

— Да, — она улыбается. — Я думала, что смогу убежать от своего прошлого. К шестнадцати годам моя мать умерла. Я осталась одна. В глазах государства я была взрослой. Но почему-то мне не было страшно. Я думала, что вместе с моей матерью исчезло и безумие, — она смеётся сама над собой. — Какая же я была наивная! Я была наивной!

— Нет, не была. Потому что я думала точно так же.

Мы смеёмся вместе.

Чёрная птица стремительно спускается к лагуне и садится на поникшую ветку позади нас, тихо каркая.

— Гензель сказал, что ты хотела изучать искусство.

— Мне нравилось искусство. Оно делало меня счастливой, — она водит указательным пальцем по песку туда-сюда, рисуя звезду.

— Я никогда не задумывалась о том, чего ты могла хотеть от своей жизни до моего появления, — признаюсь я.

— Ты была ребёнком. Тебе не нужно было об этом беспокоиться.

Но как же трагично, что у неё не было возможности последовать за собственными мечтами.

— А что ты хочешь делать теперь? И Гензель…

— Он сказал мне… она… ведьма… эм-м… — она хмурится, взгляд расфокусируется. — О ком мы говорили?

— О Гензеле, — напоминаю я.

— Точно. Он сказал, что знает ведьму, которая, возможно, сможет помочь с моей спутанной головой.

— Правда? — надежда, хлынувшая в меня, застаёт врасплох. И в этот момент я понимаю, насколько отчаянно хотела, чтобы мама поправилась. Но так же быстро, как вспыхивает надежда, сквозь неё пробивается подозрение. — Убийца Ведьм знает ведьму, которая ему поможет?

— Он сказал, что после знакомства со мной начал сомневаться в миссии Ордена и иногда помогал ведьмам сбежать. Одна из них сказала ему прийти к ней, если когда-нибудь понадобится помощь, и что она отплатит ему за доброту.

— Это замечательно, мам. Я правда надеюсь, что получится, — сжимаю её плечо. — Ты заслуживаешь быть здоровой.

Она кивает.