Бой без правил. За любовь - Анна Гром

Кажется, эта ненависть за тридцать лет высушила его до дна, но в то же время именно она порой давала ему хорошего пинка, ненависть была его топливом. А что же сейчас? Сколько раз он мысленно желал ей сдохнуть, и вот его мечта практически сбылась, а ему от этого ни холодно, ни жарко. Да будь она здоровой тёткой, он бы ей на кулак волосы намотал прям в коридоре, а что делать с этим подобием человека Миха не знает.

– Ты как? – усилием воли он отодвигает мысли о бывшей на второй план, сосредоточившись на сыне. Ярослав как-то странно улыбается – не то сцена эта в духе блядской «Санты-Барбары» его позабавила, не то вспоминает, из-за чего, собственно, здесь оказался. Мишка замечает перемену в нём – в его извечно усталом, потухшем взгляде, в котором читалась порой вся скорбь мира, вдруг вспыхивают озорные огоньки. Он будто бы ожил, несмотря на то, что лежит сейчас побитый и зашитый в казённой койке, пропахшей лекарствами. Медик в своей, сука, среде.

– Интересный был опыт.

Ярослав подтверждает его мысли. Конечно, вкус победы – штука такая, подсесть на неё проще простого, а Ярик этот вкус ощутил по полной, несмотря на то, чем всё закончилось. Слава Богу, что всё обошлось. Ещё неделю назад Мишка бы обрадовался такой перемене, а сейчас ему до зубного скрежета хочется строгим «Не лыбься и даже думать забудь» оборвать все его возможные поползновения в сторону кровавого спорта.

– Только вот не говори мне, что тебе понравилось.

– Да ничего особенного так-то, но тебя понять можно, – Ярослав продолжает глядеть на отца с хитрецой, растягивая в улыбке разбитые губы, пока в уголке не лопается корочка. И этим самым будто бы заканчивает их многолетнее противостояние. Дух противоречия, которым пропитано было каждое их взаимодействие, испарился, они поняли и приняли друг друга, несмотря на то, что цена этому оказалась высока.

– Этого больше не повторится. Обещаю, теперь точно.

– Не обещай того, чего не сможешь выполнить, пап.

Ярослав становится серьёзным, Мишка опускает глаза от стыда. Теперь-то уж точно не повторится, ему ещё придётся разбираться с судом, ведь обвинение-то с него никто снимать не собирается. Ему в третий раз придётся отвечать перед законом за свою неуёмную жопу, только вот Ярику он пока ничего говорить не будет. Ничего, кроме одного. Того, что должен был сказать давно. Того, что обязан был говорить каждый день:

– Ты – всё, что у меня есть, сын.

Не дожидаясь реакции, Мишка выходит из палаты и долго-долго смотрит в окно, пытаясь убедить себя, что резь в глазах от яркого солнца, а слёзы от стойкой вони лекарств.

– Нам всё-таки придётся поговорить, хочешь ты того или нет.

Единственное, что в ней не изменилось – голос. Миха закрывает глаза и делает глубокий вдох, прежде чем обернуться и взглянуть на его обладательницу снова. Наташка Малаева, теперь уже Антонова, стоит на безопасном расстоянии – кулак не долетит – упрямо сжимает губы, смотрит прямо и смело такими же светлыми, только чуть потускневшими глазами. Костюм на ней дорогой, стрижка теперь каре, гладкая, блестящая, без единого седого волоса, или это парик, может, ведь у неё, типа, рак. Старая обида вдруг вспыхивает в груди, заставляя нервно чесать шею у горловины майки, будто там нитки подпаленные торчат и чешутся, чешутся… Мишка дёргает головой, заламывая шею, разминает её рукой весь подаётся вперёд, чтобы выдать то, что не давало и до сих пор не даёт ему покоя:

– О чём? Как ты кинула меня?

– Не о нас, – она хладнокровно и стойко игнорирует его выпад. – О сыне…

– О сыне, блять, она вспомнила…

– … и о тебе, как о моем подзащитном.

– С хуя ли такая щедрость?! Совесть заела?

– Не хочу оставлять нерешенных задач в жизни. Мне не так много осталось.

– Ну так ответь, почему? Почему, а?! – Мишка повышает голос, надеясь разбить её железобетонную стойкость, поломать выдержку, потому что она, блять, не нервничает, похоже, а вот он на дерьмо исходится. Потому что не готов был он так слёту столкнуться с прошлым. Потому что и у него, как у неё, есть нерешённая задача.

– Что почему? – выдыхает она, хлопая непонимающими глазами. Будто вины своей не чувствует, сука.

– Почему ты так подло съебалась из моей жизни?

– Потому что ты закрутил роман с другой.

– А почему? Не догадываешься?!

– Я тебя не бросала, я просто не могла дозвониться. Левон меня не соединял. Да и ты не спешил перезванивать, – отбивает Наташка, и Миха, услышав разумный, но нежелательный для его уязвлённой гордости довод, заходит с другой стороны.

– А Ярик? Нахуя этот цирк?! – он машет рукой в сторону двери его палаты, нехуёвой такой палаты с удобствами, вероятно, проплаченными ею. – Ты же бабло на аборт просила.

– Я не просила денег на аборт. Моя семья была достаточно состоятельна, чтобы я могла сделать аборт и ничего тебе не сказать при этом.

– Но Левон сказал…

– Левон… – Наташка произносит это имя на выдохе, прикрыв глаза, потом поднимает на Мишку растерянный взгляд.

– Старый сукин сын, повезло тебе, что ты сдох десять лет назад. – Мишка хлопает себя по бёдрам, зло ухмыляясь, начинает ходить из угла в угол, как взбешённый зверь в клетке, чтобы не начать с психу месить кулаками стену. Штукатурка тут больно дорогая.

Костров порой и сам прикидывал такой вариант, прикидывал и отбрасывал, потому что ну как-то несерьёзно, не по-пацански из раза в раз обсасывать одну и ту же тему, да ещё и насчёт бабы. Наталья мешала Левону, грозила испортить его подопечному репутацию плейбоя. Интриган хуев. Да и папаша её прокурор не слишком был рад, что их единственная доченька связалась с плешивым псом с ринга. Кто знает, как бы всё повернулось, если бы им дали встретиться. Дали поговорить. Может, так же, а может, Миха попсиховал бы, а потом узнал, что сын родился и… Смысла фантазировать нет, годы ушли, сын вырос, Наташка умирает.

– Ярослава там не было, он пострадал в уличной потасовке, когда проводил здесь отпуск со своей девушкой, – Наташка меняет тему, переходит к делу, по которому, собственно, и искала его. – Алиса уже дала показания. Она умная и храбрая девочка. Ярославу повезло.

– Только с нами ему не повезло, – горько усмехнувшись, бросает вскользь Мишка.

– Владимир Мерзоев и Константин Агапов утверждают, что не видели